Читаем Мэрилин Монро полностью

Третье дело касается изъявления последней воли Мэрилин; она составила соответствующий документ 18 февраля, н он многое говорит о том, что она чувствовала в начале 1956 года. Располагая имуществом стоимостью в двести тысяч долларов (довольно-таки произвольная сумма, опирающаяся в большой мере на уверенность в будущих доходах), она сделала следующие распоряжения: двадцать тысяч долларов — для доктора Маргарет Герц Хохенберг; двадцать пять тысяч долларов — для Ли и Паулы Страсбергов; десять тысяч долларов — жене Михаила Чехова; сто тысяч долларов — Артуру Миллеру, «которые должны быть ему выплачены, хотя лучше всего постараться заранее удержать отсюда налоги»; сумма, достаточная для покрытия расходов на пребывание Глэдис Бейкер Эли в санатории до конца жизни (но полная квота на эти цели не может превосходить двухсот пятидесяти тысяч долларов); десять тысяч долларов — Актерской студии, наконец, десять тысяч долларов — на учебу Патрисии Ростен, дочери Нормана и Хедды^[333]. Когда Мэрилин поставила подпись под этим своим завещанием, Ирвинг спросил у нее, думала ли она над тем, какая эпитафия должна быть выбита на ее надгробье. «Мэрилин Монро, блондинка, — сказала актриса, рисуя в воздухе одетым в перчатку пальцем свои пышные формы, и добавила со смехом: — 37-23-36^[334]».

Непосредственно перед отъездом в Голливуд на съемки «Автобусной остановки» Мэрилин собралась с духом и начала подготовку к выступлению вместе с Морин Стэплтон^[335]в отрывке из пьесы Юджина О'Нила «Анна Кристи» — самой первой сцене, действие которой разыгрывается в баре. «С ее стороны это был воистину смелый ход, — говорила через много лет Стэплтон. — Ей бы выбрать для себя какую-либо малоизвестную рель, чтобы выступление можно было оценивать исключительно по существу. Но играть в "Анне Кристи" заглавную роль, в которой выступали самые блистательные актрисы — вплоть до Гарбо включительно! Ведь это означало, что каждый более или менее опытный театральный зритель приходил посмотреть спектакль, уже имея неплохое представление о том, как должна быть выстроена роль».

В процессе репетиций Мэрилин была ужасно серьезной, — добавила Стэплтон, на тот момент ведущая актриса Бродвея, которой особую и самую большую славу принесла роль в «Татуированной розе» Теннесси Уильямса. «Я считала ее актрисой интеллигентной, умной, старательной и наделенной интуицией, хотя и видела, что предстоящее новое испытание вселяет в нее ужас». Как-то после окончившейся репетиции они уселись в одно и то же такси, которое сначала подъехало к дому Мэрилин. Обе они были выжаты как лимон, и решение вопроса о способе дележа штаты за проезд приобрело размеры и характер сцены из пьесы О'Нила. «Слушай, — сказала в конце концов Стэплтон, — если ты немедленно не выйдешь из машины, не отправишься домой и не позволишь мне заплатить, я кончаю все дела и с тобой, и с этой треклятой сценой, где мы играем!»

Несчастной Мэрилин пришлось выйти, после чего она с купюрой в руке смотрела, как такси тронулось и уехало. Когда через пару минут Морин вошла в свою квартиру, то услышала, что там настойчиво звонит телефон. «Так ты вправду не хочешь играть со мной эту сцену?» — спросила Мэрилин дрожащим голосом. Понадобилось некоторое время, дабы убедить ее в том, что они по-прежнему остаются хорошими подругами и коллегами и что Морин очень хочется выступить именно в этой сцене и именно вместе с Мэрилин.

В день представления, 17 февраля, Мэрилин настолько нервничала, что с ней едва не случился нервный срыв; у нее волосы вставали дыбом при мысли, что она может начать заикаться или забыть свою реплику, как это часто случалось перед кинокамерой. Морин предложила ей положить перед собой на столе экземпляр текста, что было вполне принято в студии на всяких мероприятиях учебного характера и на мастер-классах. «Нет, Морин, если я сделаю это сегодня, то буду уже делать до конца жизни».

Роль Анны Кристи хорошо подходила Мэрилин, поскольку героиня (в соответствии с текстом ремарки) — это «белокурая, хорошо развитая двадцатилетняя девушка, но сейчас у нее проблемы со здоровьем и, кроме того, на ней видны едва заметные следы занятий самой древней профессией в мире». Анна входит в бар, расположенный в портовом районе Нью-Йорка, устало опускается на стул и произносит фразу, которую Грета Гарбо прославила на века в кинематографической версии этой пьесы (1931 год), — однако этим вечером в Актерской студии она была сказана с легкой одышкой и так стремительно, что делала из Анны особу трогательную и одновременно жесткую: «Дай-ка мне виски, а к нему лимонад, только не жадничай, котик».

После дружеского обмена репликами с неуступчивой Марти (Стэплтон) Анна рассказывает о своем детстве словами, которые О'Нил написал будто специально для Мэрилин — и которые, по мнению зрителей, были донесены с почти неподдельной болью: