Читаем Мэрилин Монро полностью

На протяжении четырех дней, начиная с 16 февраля, Мэрилин в обществе Джин О'Доул и офицера по организации досуга Уолтера Булле разъезжала на самолетах, вертолетах и открытых военных джипах, побывав в десяти зимних лагерях, где свыше ста тысяч солдат и тринадцать тысяч морских пехотинцев приветствовали ее на двенадцати представлениях оглушительным ревом и сверхпродолжительными аплодисментами. Только в течение двух дней зрителями Мэрилин были благодарные подразделения третьей, седьмой, двадцать четвертой и сороковой армейских дивизий — шестьдесят тысяч молодых мужчин. Большинство из них никогда не видели ни единого фильма Монро, потому что в период обретения ею славы они уже находились в армии. Однако эти парни видели ее фотографии, календарь, разные снимки — словом, тысячи ее портретов в газетах и журналах^[260].

На каждой очередной стоянке Булле высаживался первым — словно фокусник, который сопровождает проходящее представление и как раз сейчас собирается вытащить кролика из шляпы. Следом за ним вместо пушистого белого кролика выпрыгивала Мэрилин; трепеща ресницами и посылая во все стороны воздушные поцелуи, она старалась утихомирить роившиеся от солдатских униформ склоны соседних холмов и пригорков. На ней были натянуты оливково-коричневые брюки, куртка-ветровка, а в мочках ушей поблескивали сережки с имитацией бриллиантов — так она выглядела, пока не переоделась к выступлению. А вот тут, невзирая на резкий ветер и низкую температуру, она надевала прилегающее к телу платье цвета лаванды^[261], которое потом сохранила до самого конца жизни в качестве своего рода реликвии. На сколоченных наскоро подмостках она пела, в частности, свои коронные номера: «Бриллианты — вот лучшие друзья девушки» и «Сделай это еще разочек». Температура сразу повышалась на пару градусов, особенно когда она исполняла вторую песенку, слова которой словно бы ставили под сомнение название первой.

«Передо мною было семнадцать тысяч солдат, — сказала Мэрилин пару месяцев спустя Бену Хекту, — и все они орали и визжали, сколько было сил в легких. Я стояла, улыбаясь им. Начал падать снег. Но мне было так тепло, словно светило летнее солнце... Я всегда боялась публики — всякой публики. У меня сводило живот, кружилась голова и наверняка отказывал голос. Но, стоя под этим сыпавшимся на меня снежком прямо напротив вопящих солдат, я впервые в жизни ничего не боялась. Меня пронизывало только одно чувство — счастья».

Один из аккомпаниаторов, пианист Эл Гуастафесте, вспоминал, что артистка не вела себя как звезда экрана. «Это была Мэрилин Монро, но в те дни она, пожалуй, и сама этого не осознавала! Если я ошибался, почему-то извинения приносила она. Если ошибалась она, то опять-таки тут же просила прощения».

Ее шестая по счету аудитория состояла из десяти тысяч военнослужащих, входивших в состав голландских, таиландских и американских подразделений. Офицер, который вел концерт, спросил у Мэрилин, стоявшей на сцене между двумя танками, как она себя чувствует. «В полной безопасности», — ответила актриса, и толпа взорвалась хохотом. Но она умела быть и серьезной, и хроникеры этой экспедиции не имели ни малейших сомнений в том, что Мэрилин руководствовалась самыми что ни на есть чистыми побуждениями.

«Она производила на нас такое впечатление, словно бы ей на самом деле хотелось там быть», — вспоминал Тед Цешински, который служил в инженерных войсках в качестве фотографа Бюро информирования общественности. Во время выступления Мэрилин на военно-воздушной базе К-2 в Тэгу у него было место в первом ряду.

Она не рассматривала это как обязанность, которую должна выполнить, или же как саморекламу. Из всех артисток и артистов, которые приезжали к нам в Корею — а таких набралось не меньше полудюжины, — она оказалась самой лучшей. Впечатления человека взволнованного или нервничающего она не производила, но не было в ней ничего и от глупой блондинки. Когда нам, нескольким фотографам, после окончания выступления разрешили подняться на сцену, Мэрилин была весьма мила и выражала готовность к сотрудничеству; а еще актриса сказала, насколько она рада тому, что находится здесь, с нами. Она ничуть не спешила, беседовала с каждым о его близких, о родных городах и о тех гражданских профессиях, которые были у нас до армии. Царил ужасный, пронизывающий холод, но она совсем не торопилась с уходом. Мэрилин была потрясающей артисткой. Она вела себя так, что тысячам рядовых американских военнослужащих казалось, будто она действительно думает и заботится именно о каждом из них.