Мэрилин продолжала сидеть над свежей могилой вплоть до наступления сумерек, когда сторожа вежливо попросили ее покинуть кладбище. На протяжении следующего месяца она и на работе, и дома часто разражалась плачем, испытывая острую жалость и к себе, и к неутомимому, ослепленному любовью Джонни. Лишившись его безграничной преданности, его защиты и обожания, она ощущала пронзительное и болезненное чувство отсутствия верного союзника, отца и нежного друга. В ее жизни уже не раз случались неожиданные потери и резкие перемены — достаточно вспомнить хотя бы отъезд матери, переход на жительство в сиротский приют, спешно организованный брак, смерть Аны Лоуэр или собачки Джозефины в конце лета, — но ничто не ударило по ней так болезненно, как кончина Джонни.

Через несколько дней (даже часов, как однажды засвидетельствовала Мэрилин) позвонил Джо Шенк. Он выразил ей соболезнования и предложил, если она сочтет возможным, воспользоваться его домом, где гостевые комнаты готовы предоставить молодой женщине максимум всяческих удобств (надо полагать, и ему тоже). «Джо Шенк помешался на ней», — сказал в этой связи Сэм Шоу, фотограф из Нью-Йорка, которому часто заказывали проекты рекламных плакатов к лентам киностудии «Фокс», а также снимки событий, происходивших на съемочной площадке и около нее. Шоу познакомился с Мэрилин вскоре после смерти Джонни. «Джо Шенк выступал в качестве ее благодетеля задолго до того, как она стала великой звездой экрана. Если она испытывала голод и хотела съесть чего-нибудь вкусненькое либо если была опечалена и жаждала выплакаться, то звонила ему».

Однажды утром, вскоре после Рождества, Наташа застала Мэрилин погруженной в сон, а рядом с кроватью валялась бутылочка с таблетками от Швеба. В следующее мгновение она заметила в уголке губ Мэрилин остаток желатиновой облатки и, опасаясь самого худшего, впала в истерику, бурные проявления которой немедля разбудили спящую красавицу и подняли ее на ноги. Как пояснила Мэрилин, она не запила таблетку ни единым глотком воды и быстро заснула, а лекарство медленно таяло и растворялось у нее во рту.

«Наташа часто обвиняла меня в чрезмерно бурной реакции, — сказала она позднее Милтону Грину. — Но на сей раз она сама сильно перегнула. Никогда я не верила в романтические бредни насчет того, что нужно следовать за своим любимым всюду, даже в могилу. Помню, когда Джонни умер, я была глубоко несчастной, ощущала себя виноватой и должна была привести в порядок массу самых разных своих чувств, но, дорогой мой, наверняка и никогда мне не хотелось из-за этого умереть». Дело еще и в том, что Джонни постарался организовать для Мэрилин «под елочку» нетипичный подарок, которому она весьма обрадовалась: это был договор, заключенный с журналистом «Фокса» Гарри Брэндом по поводу того, что студия представит ее в качестве своей молодой и многообещающей актрисы, сделав это с помощью фотопортрета восходящей звезды, который поместит журнал «Лайф». Одетая в черное платье и длинные черные перчатки, она была снята в профиль. Большое декольте служило как бы оправданием подписи «Грудастая Бернар»^[169]. Еще две фразы информировали читателя, что будущее этой девушки наверняка обеспечено: ведь «если она будет всего лишь неподвижно стоять и просто дышать, то мужчины все равно сбегутся к ней со всех сторон. После небольших, но пикантных ролей в картинах "Асфальтовые джунгли" и "Всё о Еве" студия убеждена, что ей суждено быть и прекрасной драматической актрисой».

Эти слова написал Джонни, выражая ими свою веру и надежду. Однако Занук и его коллеги, трудившиеся в административном здании на бульваре Пико, вовсе не собирались делать из Мэрилин Монро «прекрасную драматическую актрису». В конце концов, с какой стати этой замечательно грудастой блондинке надо было подравниваться под особу вроде Сары Бернар?

Глава десятая. Январь 1950 года — март 1952 года