Выслушивать бесконечные льстивые комплименты лишь для того, чтобы тут же услыхать какую-нибудь гадость, сказанную шепотом за спиной по поводу ее прически, макияжа или платья, – занятие отнюдь не приятное! На весь этот День независимости приходилось откладывать дела и эмоции, чтобы три часа простоять на трибуне с мужем, аплодируя акробатам и музыкантам, проходящим перед трибуной. Ей-ей, она бы с куда большим удовольствием позанималась в тренажерном зале или почитала «Файнэншл таймс»! Понятно, что приходилось терпеть, царственно махать рукой и улыбаться – третий год подряд. И хуже всего в этот, последний раз было то, что половины тех, ради кого она и выходила в свет, попросту не было на трибунах.

Нет, депутаты городской думы во главе с новым спикером Понтоновым были здесь и сидели сразу за спиной Игоря. Но вот дальше… Алена не увидела генерала Доронина со своей рыженькой пассией. Затем с удивлением узнала, что начальник УФСБ города уехал в командировку, а прокурор города, похоже, просто проигнорировал приглашение мэра.

Ну, с прокурором Джунгаровым все было понятно. Игорь окончательно испортил с ним отношения, как только остановил строительство нового здания городской прокуратуры. Но Алена не видела и председателя горсуда Егориной.

– А где Егорина? – склонилась она к Сериканову.

– Наша Екатерина Великая, – назвал председателя по прозвищу Роберт, – сказала, что не видит необходимости.

– Необходимости в чем? – насторожилась Алена. – Точнее, пожалуйста, Роберт, точнее.

Роберт неловко усмехнулся.

– Цитирую: «Не вижу необходимости и смысла в поддержке праздника тщеславия и сумасбродства, процветающих под вашим руководством».

– Чего-чего? – не поверила Алена. – Она так и сказала?

Роберт кивнул, и в душе у Алены возникла тревога. В городе происходило что-то крайне опасное.

Голубки

Чирков позвонил Игорю Петровичу, едва первая колонна тронулась с места.

– Что там у вас с политическими силами вышло?

– Уже ничего, – с облегчением выдохнул мэр, – с утра все они получили разрешение.

Лущенко ждал следующего вопроса, но Чирков молчал.

– Станислав Георгиевич?

– Значит, меня побеспокоили напрасно?

Лущенко задумался и похолодел. Он ведь так и не ответил на прямо заданный вопрос: «Что там у вас вышло?»

– Моя ошибка, Станислав Георгиевич. Вот… исправил.

– Значит, все получили разрешение?

Лущенко кивнул:

– Ну… разве что кроме геев.

– Ну, ваша позиция известна. Правда, предыдущие градоначальники хоть и не разрешали эти марши, но и сильно не выпячивали эту проблему.

– Станислав Георгиевич, простите, – вздохнул Игорь Петрович, – но при всей терпимости христианской я этого терпеть не могу.

– Напрасно так узко смотрите, Игорь Петрович. Ну, да это ваше дело. Смотрите, а то побегут ваши оппоненты в Европейский суд. Отдуваться-то придется стране-матушке, а не вашей мэрии. Не подставьте государство!

Лущенко замер. В голосе Чиркова прозвучала явная угроза.

– Не беспокойтесь. Мне юристы сочинили такое основание, что не придерется ни один суд. Даже Европейский.

Чирков удивился:

– Позвольте полюбопытствовать?

– Постановлением горсуда признано проведение шествия гомосексуалистов и лесбиянок, извините, невозможным. Невозможным, так как в соответствии с Конституцией при реализации этого права должны быть обеспечены права и свободы всех граждан.

Чирков удивился еще больше:

– А чем же, извините, мирное шествие нарушает права граждан?

Лущенко язвительно усмехнулся:

– Власть не может гарантировать безопасность самих участников шествия. А раз не может, то целесообразно, в их же интересах, не выпускать такое шествие на улицы города.

– Хм! Ловко. Хорошие юристы у вас. Постарались.

– Да уж потрудились. Даже председатель горсуда и та согласилась.

Чирков некоторое время помолчал.

– И ваши городские меньшинства с этим тоже согласились?

Лущенко проводил взглядом колонну акробатов.

– Честно говоря, я особой активности не наблюдаю. Ну так, завесили город подсолнухами. Правда, клей хороший. Еле отскребли.

– Вы меня удивляете все больше, – признал Чирков. – А чем вам не нравятся подсолнухи?

Лущенко вспомнил, как это было, и криво улыбнулся:

– Станислав, вы знаете, я был как-то раз с думским визитом в Нидерландах. Смотрю, а у одного из депутатов стоит в горшке подсолнух. Небольшой, но явно настоящий подсолнух.

– Интересно. А зачем? Спросили?

– Спросил. И вот что он мне говорит. Мы, говорит, партия гомосексуалистов и лесбиянок. А подсолнух – потому, что все семечки, они бесполые, одинаковые. А все мы сидим на одном большом стволе. А ствол толстый и крепкий, как… сами знаете что.

– Хм!…

– Вот такая, Станислав Георгиевич, символика… – вздохнул мэр и прищурился.

В конце проспекта появились первые шеренги демонстрантов с большими плакатами в первых рядах. И было там что-то…

– Извините, Станислав Георгиевич…

Плакатов было три. Первый изображал широкую радугу, поперек которой шла надпись «STOP HOMOFOBIA!!!». А на втором мощные руки держали толстый ствол распустившегося подсолнуха.

– Что?!! – вскочил мэр.

– Звоните, если что… – проронил в трубку Чирков. Лущенко вдруг услышал смешок, а затем долгие частые гудки.