Дмитрию Владимировичу хотелось плакать, но он не мог себе позволить такую слабость на виду у адвоката, принесшего столь поганые новости. Он почему-то вспомнил своего первого начальника, председателя далекого сибирского суда, который говаривал: «Судья во многом похож на муху. Ему приходится жужжать, летать и ходить по потолку. Но главное их сходство в том, что и того, и другого можно убить газетой! Запомни, Дима!» Он запомнил.

Колтунов поднял газету со стола, ушел в свой кабинет, долго не выходил, когда процесс был-таки возобновлен, поступил так, как никто не ожидал. Нет, судья не стал следовать советам Брагина, прямо предложившего «кинуть» бывшего мэра и в обмен на чистосердечное признание влепить ему такой же чистосердечный срок – ровно семь лет общего режима. Не послушал он и лично ставшего ему неприятным адвоката Павлова. И, само собой, Дмитрию Владимировичу было глубоко плевать и на смысл, и на дух закона и правосудия.

Едва Лущенко взял на себя никогда не существовавшую вину, Колтунов объявил перерыв до завтра и весь следующий день – день похорон А. И. Сабуровой – провел наедине с собой в совещательной комнате с кружкой с надписью «Дима» в одной руке и детективом в другой. А ровно через пять минут после завершения похорон, в 17.40, вышел и объявил вердикт: семь лет… условно. Только так Дмитрий Владимирович мог доказать, что он – федеральный судья, а не песий хвост, и наказать их всех: и Брагина, и Джунгарова, и Лущенко, и Павлова. Ему искренне было жаль лишь двоих людей: Алену и себя, любимого…

Свобода

Вездесущие тележурналисты ПФК – Первого Федерального канала – бежали через двор к выходящему мэру. Он и Павлов вышли из подъезда и, переговариваясь вполголоса, шли к машине, где их наконец и настигли оператор с камерой и журналистка Анна Воскреснова.

– Игорь Петрович, два слова Первому Федеральному. Пожалуйста…

Лущенко, уже занесший ногу в открытую дверь «Мерседеса», остановился:

– Что вам нужно?

– Что вы чувствуете после освобождения?

Бывший мэр на мгновение ушел в себя.

– Я? Что чувствую? Боль, горечь, скорбь… Больше ничего.

Лущенко сел в автомобиль и прикрыл дверь. Умный механизм, чмокнув, притянул ее, а затемненные стекла не позволяли даже увидеть сквозь них сидящего в машине человека.

Девушка стукнула кулачком по лаковому кузову и вполголоса ругнулась:

– Зараза!

Павлов повернулся к журналистке и снял темные очки:

– Вы это о чем, мадемуазель?

Девушка сердито полоснула его огненным взглядом:

– Ой, да ладно! Защитник! Вон ваш градоначальник двух слов сказать не может. Хоть бы об избирателях подумал. Тоже мне отец города! – она брезгливо сморщила симпатичное личико.

– Анна, вы несправедливы! – укоризненно заметил адвокат. – Игорь Петрович пережил страшную трагедию, вы же знаете…

Девушка смутилась, но журналистское начало вышло-таки на первый план:

– Да, но народ хочет знать. Я что, для себя, что ли, интересуюсь?! Мне он сто лет не нужен!

Она надула губы и махнула рукой оператору, чтобы тот опустил камеру. И, конечно же, оператор, наученный не отпускать спусковой крючок ни при каких обстоятельствах, сделал вид, что прекратил съемку, и лишь предательский красный огонек на камере выдавал его истинные намерения. Павлов усмехнулся и встал таким образом, чтобы не попадать в объектив. «Неснимающий» оператор занервничал.

– Если вам нужен сюжет, задавайте вопросы, – Артем выпрямился.

Анна прыснула от смеха:

– Не-е-ет! Ваше интервью Первый Федеральный не заказывал. И, видимо, не скоро закажет. Вы же конкурент! А Корней Львович не терпит ярких людей. Особенно с других каналов. Не утруждайтесь, господин Павлов.

Журналистка развернулась и, дернув продолжавшего снимать оператора за куртку, зашагала прочь и от машины мэра, и от замершего, как истукан, адвоката.

Вдовец

Свежий глиняный холм утопал в цветах. Они даже не успели завянуть, а лишь налились живительной влагой недавно пролившегося дождя. Над еще не остывшим с вечера городом поднималась заря нового дня и окрашивала крыши домов в зловещий багряный цвет. Над утренним кладбищем одиноко плакала кукушка. Лживая птица напрасно сулила упокоенным долгих лет земной жизни. Ее никто не слышал. Однако возле конторы директора вдруг кто-то зазвенел ведрами, испуганная пророчица улетела прочь, а из-за кустов повалил густой сизый дым самокрутки кладбищенского сторожа.

Утренние солнечные лучи окончательно прогоняли туман и сумрак даже с этого печального места, постепенно осветив окрестности и одиноко стоящую фигуру возле свежего бугорка. Увидав человека, сторож, вооруженный граблями и цинковым ведром, переложил самокрутку из одного уголка сморщенного рта в другой и, прищурившись, двинулся к раннему посетителю.

– Утро доброе, мил человек, если оно, конечно, доброе.

– Здравствуйте, – безразлично отозвался Игорь Петрович.

– Ты что ж, ночевал на погосте, что ль?

Лущенко промолчал.

– Ну-ну…

Старик обошел могилу, наклонился и поправил съехавшие от дождя набок венки. Посмотрел на табличку и, шевеля губами, прочитал шепотом:

– Алена Игоревна Сабурова… – Поднял выцветшие глаза на мужчину: – Жинка?