Читаем Меншиков полностью

— Я не получил никаких инструкций насчет того, как встретить прибывших к нам русских послов, — говорил он, обращаясь к своим штаб-офицерам, — посему считаю своей обязанностью не нарушать строгого инкогнито русского государя. Русские направляются не к нашему королю, следуют проездом, — отчеканил Дальбер, уставив в одну точку холодные стекляшки-глаза, — и я не считаю удобным ни наносить им визиты, ни приглашать их к себе. Вас, господа, прошу помнить: укрепления Риги для русских строго запретны… Следить! — поднял палец. — Не допускать никого, никуда!..

Все бы сошло, однако, более или менее гладко, но русские, особенно сам Петр, обратили исключительное внимание на укрепления. Меншиков пытался измерить высоту крепостных валов Риги, глубину рвов. Петр зарисовывал инженерные сооружения.

И тогда произошли крайне неприятные столкновения. Часовые и крепостные патрули кричали на русских, грозили применить холодное оружие, предупреждали, что будут стрелять…

Граф Дальбер предложил Лефорту, как главе посольства, запретить русским осматривать крепость и даже издали смотреть на нее в зрительную трубу.

— Вы, как француз, — сказал он, — хорошо понимаете, что не может быть большей ошибки, чем неправильно оценить способности русских совать нос, куда не положено.

Лефорт возразил:

— А я полагаю, что не может быть большей ошибки, чем неправильно оценить способность и силу России стоять твердо на защите своих рубежей.

Словом, губернатор перестарался.

За послами стали следить как за лазутчиками. Рижские лавочники, словно сговорившись, начали брать с русских втридорога за продукты. Для Петра Рига стала «проклятым местом». О своей жизни там он писал: «Здесь мы рабским обычаем жили… зело здесь боятся, и в город, и в иные места, и с караулом не пускают, и мало приятны».

Не забыл Петр упомянуть и о том, как торговые люди «лаются» в Риге за «копейку» и «жмутся и продают втрое».

С тех пор Петр никогда Риги не забывал. Начиная войну с шведским королем, он вспомнил и о «проклятом городе», Когда он осадил Ригу и бросил в нее первые три бомбы, он написал Меншикову: «Тако господь бог сподобил нам видеть начало отмщения сему проклятому месту».

Однако, невзирая на все препоны, чинимые Дальбером, Меншиков все же разведал и доложил Петру и о численности гарнизона крепости, и об укреплениях: рвах, фортах, контр-экскарпах, — что укреплено гораздо и что недоделано, — и даже добыл образец солдатского снаряжения.

Переправившись на лодке через Двину, Петр 10 апреля, тремя днями прежде послов, прибыл в Митаву.

За Двиной, в Курляндии, — другой прием.

Герцог Курляндский Фридрих-Казимир встретил русских путешественников особо радушно. Три недели Петр пробыл в Митаве: был в гостях у герцога и герцогини, знакомился с купцами, ремесленниками, подрядчиками…

В Курляндии славились плотники по ремонту поврежденных судов, — особо искусно вытесывали они килевые части шпангоутов, наиболее подверженные порче, поломке. И Петр немедля решил сам перенять у них это искусство и заставил своих волонтеров учиться тесать «по-курляндски».

Тесали старательно. Чисто, в отделку, получалось у самого Петра, у Данилыча, у десятника второго десятка Плещеева Федора. Вытесанное Петром «по месту» бревно герцог приказал поместить в митавский музей.

В Либаве Петр впервые увидел Балтийское море. Вздыхал:

— Благодать-то какая! Вот бы…

Крякал, потирал руки, торопливо шагая по отмели у самой воды, резко дергал плечом.

«Теперь дорвался до заветного морюшка — не оторвешь, — думал Данилыч, еле поспевая за государем. — Посуху теперь в Пруссию не поедет, шабаш!..»

— Н-да-а, мин брудор!.. Есть шуба и на волке, да пришита! — с завистью выговаривал Петр, обращаясь к Данилычу. — Этакая морская благодать — и у такого маленького государства!..

Как и следовало ожидать, Петр решил отправиться в Пруссию морем.

Посольство отправилось в Кенигсберг — столицу Пруссии — сухим путем.

Курфюрст Бранденбургский Фридрих III встретил Петра как монарха. Но Петра Михайлова не занимали дворцовые приемы и торжества. Он торопился осмотреть войско курфюрста. Тщательно и подробно он знакомился с устройством прусского войска, его обучением, с распорядком солдатского дня. Попутно он договаривался с отдельными прусскими офицерами об устройстве их на русскую службу, а в остающееся свободное время брал уроки артиллерийской стрельбы у прусского подполковника фон Штернфельда, слывшего большим знатоком этого вида боевой подготовки.

Обучение было коротким. Учитель выдал ученику, «московскому кавалеру Петру Михайлову», весьма похвальное свидетельство. Фон Штернфельд заявил, что он с немалым удивлением заметил, какая понятливая особа, этот московский кавалер, и письменно засвидетельствовал, что господин Петр Михайлов «везде за исправного, осторожного, благо-искусного, мужественного и беспорочного огнестрельного мастера и художника признаваем и почитаем быть может». Подполковник даже просил в своем свидетельстве лиц всякого чина и состояния оказывать его ученику «всевозможное вспоможение и приятную благосклонность».