Читаем Мемуары полностью

Все его предприятие против Испании было безрассудно. Зачем надо было разорять сочувствующую и преданную ему страну? Неужели только для того, чтобы завладеть одной ее частью, предоставив в то же время ее богатые колонии Англии, которую он стремился истребить или по крайней мере ослабить? Не очевидно ли, что если бы даже все провинции этого полуострова были вынуждены склониться под ярмо Франции и признать королевскую власть брата Наполеона, то испанские колонии восстали бы по собственной инициативе или по побуждению Англии? Политическое мастерство заключалось бы в ту эпоху в такой изоляции Великобритании, которая лишила бы ее всяких связей с континентом и всякой возможности установить отношения с новыми колониями. Наполеон, напротив, открыл перед ней, благодаря испанской войне, как европейский континент, так и американские колонии.

Восстанавливая в памяти все то, что более всего поражало меня на протяжении тех двадцати лет, о которых я только что говорил, я часто задавал себе вопрос, что случилось бы, если бы император сумел на известном этапе своего поприща остановиться, изменил систему и занялся укреплением своей власти.

Разве после того, как он заключил мир в Люневиле, подписал первый договор с Россией, заключил Амиенский мир с Англией и заставил все европейские державы признать империю, для него не открылись все возможности? Франция приобрела тогда новые границы, на которые Европа должна была согласиться; внутренняя оппозиция умолкла, религия заняла свое место в государстве.

Такое положение явно не оставляло династии Бурбонов никаких надежд.

Если эта мысль является иногда Людовику XVIII, то какую благодарность должен он чувствовать к провидению и как должен он заботиться о счастье и благоденствии Франции! Пусть он подумает на минуту о том, что должно было случиться после 1803 года для того, чтобы он мог вернуться!

Надо было, чтобы умом Наполеона сразу завладели всевозможные иллюзии, чтобы он непредусмотрительно предался самым рискованным предприятиям, чтобы он начал по капризу создавать троны и по капризу же лишать их всякой надежды на устойчивость и чтобы он создал себе врагов из тех именно лиц, которых он возводил на эти троны. Надо было, чтобы для разрушения доверия к себе Франции и других народов он навязал им сначала республиканские, затем монархические учреждения и кончил подчинением их своему деспотическому господству.

Надо было, наконец, чтобы он оставил народам, которые легко находят пути к взаимному пониманию, одно лишь печальное утешение в виде права последовательно презирать те разнообразные формы правления, которые сменялись на их глазах, и чтобы он не замечал, как из этого презрения среди народов возникал дух восстания, а вскоре затем и жажда отмщения.

Но если мы даже минуем 1803 год и остановимся на 1807 годе, когда император одержал одну за другой победы над Австрией, Пруссией и Россией и сосредоточил в своих руках судьбы Европы, то и тогда надо указать на ту великую и благородную роль, какую он мог еще сыграть.

Наполеон был первый и единственный, кто мог дать Европе то настоящее равновесие, которое она тщетно ищет в течение нескольких веков и которое теперь дальше от нее, чем когда бы то ни было.

Для этого надо было лишь: 1) способствовать объединению Италии, переведя в нее баварский царствующий дом; 2) разделить Германию между Австрией, которая расширилась бы до устьев Дуная, и бранденбургской династией (1), владения которой следовало увеличить; 3) восстановить Польшу, передав ее саксонскому дому.

Обеспечив подлинное равновесие, Наполеон мог бы дать европейским народам такую организацию, которая соответствовала бы истинным нравственным законам. Действительное равновесие сделало бы войну почти невозможной, а правильная организация возвела бы просвещение у всех народов на высшую достижимую для них ступень.

Наполеон мог бы все это совершить, но не совершил. Сделай он это, признательные народы возвели бы ему памятники и оплакивали бы его смерть. Вместо этого он подготовил тот порядок вещей, который мы сейчас наблюдаем, и вызвал ту опасность, которая угрожает Европе на востоке. По этим результатам и должны будут его судить. Потомство скажет о нем: этот человек был наделен очень сильным рассудком, но он не понял, в чем заключается истинная слава. Его моральная сила была очень мала или даже ничтожна. Он не умел проявить умеренности в моменты успеха и с достоинством перенести превратности судьбы; у него не хватало моральной силы, почему он и составил несчастье Европы и свое собственное.