Читаем Мемуары полностью

/Превосходный человек./ Граф де Гиш был в числе раненых. Ему прострелили руку, когда он делал все, чего только можно было ожидать от человека великой души; к тому же не существовало другого Сеньора при Дворе, обладавшего большими достоинствами, нежели у него. Он воплотил в своей особе все, что могло сделать Кавалера значительным: знатное происхождение, высочайший разум по отношению ко многим другим, совершенно необычайные познания для столь вельможной персоны, огромная отвага без фанфаронства и, наконец, все те качества, что вызывают наибольший восторг. Все, достойное какого-либо возражения в нем, состояло в том, что он походил на большинство мудрецов, обычно не испытывающих большого поклонения перед религией. В нем было гораздо меньше набожности, чем морального превосходства, что уже стоило ему кое-каких столкновений при Дворе и готовило ему их еще и в будущем. Он был старшим сыном Маршала де Граммона и унаследовал его Должность Мэтра Лагеря Полка Гвардейцев. Эта Должность была одной из самых почитаемых при Дворе, она придавала еще больше блеска его особе, хотя он бы имел его уже достаточно из-за всего остального. У Маршала был еще и другой сын, но далеко нельзя сказать, чтобы он походил на старшего брата. Он был, однако, наиболее ладно скроен из всех Куртизанов; но так как недостаточно иметь приятную физиономию для одобрения достойных людей, не было никого, кто не находил его несчастным из-за брата, обладавшего столькими заслугами, потому как это лишь подчеркивало его собственные изъяны.

За предпринятой врагами вылазкой последовали несколько других, и даже порой сразу две в один и тот же день. Виконт де Тюренн был вынужден увеличить ряды защитников траншеи, так же, как и Кавалерийскую охрану, дабы с ним не приключилось никакой неприятной неожиданности. Четыре или пять дней прошли вот так в ожидании вылазки осажденных, потому как они вменили это себе в обычай. Однако, тогда как мы были обязаны наблюдать за их стороной, нам пришлось поостеречься еще и с другой, потому как мы начинали видеть опасность и там. Враги сосредоточили их войска, дабы не позволить овладеть этим местом без боя, Маршал д'Окенкур ознаменовал свое прибытие к ним тем, что взял на себя разведку наших линий. Он явился всего лишь с одним эскадроном, составленным из людей элиты, и так как он прекрасно знал, что не будет ими покинут, то ничуть не поколебался, несмотря на собственную малочисленность, атаковать Кавалерийский отряд в карауле перед лагерем, хотя тот был и вдвое сильнее, чем у него. Он даже отбросил его с такой мощью, что тот проскакал через теснину с необычайным проворством. Это подняло тревогу по всему лагерю, и тотчас пополз слух, что Граф де Суассон, кто был Генерал-Полковником Швейцарцев, якобы был взят в этой схватке; Молонден, кто был Мэтром Лагеря Полка Гвардейцев этой Нации, побежал в ту сторону с несколькими Мушкетерами взглянуть, не сможет ли он ему чем-либо помочь. Сообщение оказалось ложным и основывалось лишь на том, что этот Принц, случайно находившийся в охранении, когда его атаковали, счел некстати уходить через теснину с той же поспешностью, с какой это сделали другие; совсем напротив, он еще крепче держался там с несколькими храбрецами, что, разумеется, было признаком его мужества, но не его благоразумия; в самом деле, если бы он пожелал надежно удержать эту теснину, ему стоило бы сделать это изнутри, а не снаружи; итак, он неизбежно должен был бы попасть в плен или пасть на поле боя, как это уже случилось с некоторыми из его Роты, когда прибытие Молондена резко изменило положение дел.

/Смерть Месье д'Окенкура. / Он расставил своих Швейцарцев за дюной по ту сторону теснины и приказал им не высовываться, пока он не подаст им знак это сделать; он выжидал с подачей сигнала до тех пор, когда бы он увидел Маршала столь близко от себя, что каждый произведенный ими выстрел мог бы свалить человека в упор. Его замысел осуществился совсем недурно; когда он подал знак, о каком я сказал, его люди дали залп столь удачно, что человек двадцать уложили замертво на месте. Маршал был из числа тех, кто упал, хотя сам он был только ранен; но так как его ранили в живот, и ему предстояло еще час прожить, он все это время требовал себе исповедника, дабы тот отпустил ему прегрешения. Его перенесли в маленькую часовню, находившуюся тут же, поблизости, и засвидетельствовав там крайнее сожаление по поводу того, что поднял оружие против своего Государя, он отдал Богу душу момент спустя на руках дворянина из его приближенных.