Пьяным водителем был, естественно, я. Так вот, Шварц ночью примчался в отделение милиции, где с меня снимали показания, и все уладил. Он уже в то время был знаменитым художником, и тогда это еще кое-что значило.

Поступок, согласитесь, не слабый. И не только для такого труса, как Шварц.

Но самое интересное это то, что, случись со мной опять нечто подобное, Сема повел бы себя точно так же, как и тогда — той злополучной ночью. В этом я совершенно уверен.

Господи, как все перемешано в нашей жизни…

Глава 13

…Целую неделю я работал, как в лучшие времена. С упоением и одержимостью.

Через несколько дней из Италии должна была прилететь Дина. Я очень ждал ее… И это ожидание не шло мне на пользу: Дина стала мне сниться по ночам. А это, согласитесь, нездоровый знак.

…Весна шумела прохладными дождями. По ночам громыхали далекие молодые грозы.

Уставшие за долгую зиму от пудовых шуб москвички с удовольствием переоделись в легкие и смелые одежды, надменно демонстрируя представителям противоположного пола умопомрачительные коленки, похожие на известные своим сладким ароматом дыни сорта "Колхозница", а также подчеркнуто независимую походку от бедра.

Молодые мужчины перестали бриться, полагая, что таким образом автоматически превращаются в мачо.

…В тот вечер я, смертельно усталый, но почти счастливый, вернулся домой, твердо зная, что сегодня победил. Победил свои сомнения, свое несчастье, свои беды, свою грязную совесть, свою любовь к зловонным рекам, протекающим по самому дну моего "я", свои бессонные похмельные ночи, свое равнодушие и свои далеко не невинные слабости.

Маленькую картину, городской пейзаж, шедевр! — я знал, что это так, — я поставил на пол, прислонив к стене, и опустился перед ним на колени.

Да, это было попадание в "яблочко". Простенький сюжет… Да нет! И сюжет отсутствует. Москва. Серенький переулок у Покровских ворот. Торопливо бегущие фигурки прохожих… Слабый свет, падающий откуда-то сверху и как бы извне… Женщина с зонтом, рядом мальчик, мужчины, прячущие затылки за поднятыми воротниками пальто…

Я испытывал удивительное чувство. Оно было похоже на восхищение чужой удачей. Будто это и не я написал. Будто не моя кисть касалась холста, который сейчас стоял, прислоненный к стене с драными обоями. Неужели это моя работа? Как же божественно она хороша!..

И тут улица на картине ожила. Задвигались фигурки, стал мерцающим серо-голубой, почти пепельный, свет. Люди раскрыли зонты. Пошел дождь… Мальчик протягивал руки к женщине, и его губы что-то шептали… Молодые мужчины столкнулись и пристально посмотрели друг на друга.

Я почувствовал, как слезы текут по моим щекам.

Так я еще никогда не писал… Во мне билось и рвалось наружу страстное желание рассказать всему миру о своей победе…

…Вдруг я услышал шорох. Я хотел обернуться. И уже начал это делать, успев изобразить на лице недовольную гримасу, как что-то со страшной силой опустилось мне на голову.

Я почувствовал мгновенную ослепляющую боль, мне показалось, что мир расплющился и стал тонким, как лист бумаги, и вместе с ним расплющились мое тело и мое сознание.

Я летел в черную пустоту, которая всасывала мое сердце, мои легкие, которые перестали вдыхать воздух, мою сморщенную, как у черепахи, кожу и мои слепнущие глаза. Все наполнилось кровью и гулом, который был почему-то связан с болью…

Потом я превратился в одинокий старинный корабль; сквозь кровавую пелену я видел белые, наполненные ветром паруса на своих мачтах и одинокого капитана, который стоял на мостике и что-то кричал срывающимся голосом, с тоской глядя в небо.

Парусник, скрипя снастями, кренясь на правый борт и проваливаясь в волны, стал быстро удаляться и скрылся в сиреневом мареве за горизонтом…

Перед тем, как потерять сознание, я увидел скрывающую чье-то лицо черную маску и холодные глаза, сквозь прорези в маске вглядывающиеся в меня.

"Писатели разных времен и разных мастей придумали немало выражений, которые намертво обосновались в лексиконе не одного поколения литературных халтурщиков.

Ну, например, кто был тот не лишенный таланта писатель, который, в задумчивости слюнявя кончик гусиного пера, первым написал: "женщина со следами былой красоты на лице"? Или — "изумрудная поляна"? Или — "бирюзовый небосвод"? Или — "кружится голова"? (Ах, как кружится голова!.. От любви? Нет, от успехов у него закружилась голова… И почему так сильно голова кружится? Вертеться надо меньше перед зеркалом! И не будет голова кружиться…)

Конечно, легче брать готовые рецепты, чем изобретать новые. Допустим, спешит некий автор описать внешность какого-нибудь безликого персонажа. Что может зародиться в недрах серого вещества под сморщенным лобиком этого современного "властителя дум"?

"Властитель" напрягает свое беспомощное воображение, и выползает из-под его пера следующий шедевр: "на голову убитой женщины был надет светловолосый (!) парик". О переживаниях морского волка автор таинственно напишет, что тот "внутренне застонал".

С грустью подумаешь — пусть уж лучше ворует…