Не успокаивала мысль, что они даже и великого и неотразимого Наполеошу надували.

Я посмотрел на часы. Шесть утра. О сне не могло быть и речи. Я побрился. Минут двадцать простоял под ледяным душем, как бы смывая с себя все, что налипло на кожу при падении в мифическую реку.

Обмотав чресла махровым полотенцем, я вышел на лоджию. Привычная картина — набившие оскомину венецианские рекламные красоты. Город грязных каналов и площадей, раскачивающихся на гнилых сваях, проклятый городишко, засаленный глазами миллионов жадных до впечатлений туристов со всех концов света.

Он был мне не интересен.

Немного потоптавшись на холодном кафельном полу и покрывшись мурашками от свежего утреннего бриза, я принял решение.

Настало время прощаться с городом, подарившим мне придуманную мною самим романтическую любовь.

На сердце появился еще один шрам.

Меня охватило дремучее желание заползти в пещеру. Чтобы зализать раны.

Почему Дина оставила меня именно тогда, когда мне грозила опасность?

…Расплатившись за номер и оставив портье деньги за арендованную машину, я утром следующего дня вместе с Алексом вылетел в Москву.

Часть II

Глава 9

…Осень была в разгаре. Я почти не бывал дома, только ближе к ночи возвращался на постой. Часами бродил с мольбертом по переулкам и улицам старой Москвы. В Сокольниках забирался в самую глубь парка, где работал с утра до позднего вечера, и сворачивал работу, когда уже не хватало света.

Первыми электричками уезжал в сторону мест, связанных с детством, рассчитывая таким образом искусственно "завести" себя.

Работой глушил растерянность.

И у меня открылось что-то вроде второго дыхания.

Я, наконец, понял, что мне всегда мешало. Я не замечал стену, которая, оказывается, всегда стояла передо мой. Эта стена не давала мне внутренней свободы, не пускала в открытое море и приговаривала к плаванью на мелководье.

Теперь я чувствовал эту стену. Но не знал, как ее взломать. И под силу ли мне это… Сомнения изводили меня. Однажды ночью мне в голову припожаловала ужасная мысль, что я, возможно, вовсе не так талантлив, как мне думалось прежде.

И эта мысль была подобна катастрофе…

Дина. Где ты?..

…Квартира поначалу произвела на меня гнетущее впечатление. Когда моему взору предстали руины, в которые превратились дорогие мне вещи, я на какое-то время пал духом. Было ощущение, что кто-то залез мне в душу и там нагадил.

Я вместе с Алексом и уцелевшим в великой битве с белой горячкой Юрком сумел придать оскверненному жилищу пристойный вид.

И решил пышно отметить вклад своих друзей в восстановление моего домашнего очага, устроив нечто, похожее на малое новоселье. Или большую пирушку.

— Меня совсем замучили врачи, — ворчал Юрок, прихлебывая пиво из огромной керамической кружки. — Представляете, нашли, что у меня больное сердце!

Мы сидели в гостиной, расположившись у огромного обеденного стола, который был плотно заставлен закусками и всевозможными бутылками.

— Наплюй, все врачи сволочи, — веско сказал Алекс. — Разве они понимают, что у нас болит?

— Сидит такая морда в белом халате, рукава халата закатаны, из ворота наружу прет волосатая могучая грудь, чистый, блядь, был бы эсэсовец, если бы фамилия этого живодера не была Цвибельфович.

— Что ты хочешь этим сказать? — напрягся Алекс. — Моя фамилия, может быть, тоже… не Сидоров. И не Пархоменко. Ты намекаешь на то, что этот Цвибельфович еврей?

— А чего тут намекать? — возвысил голос Юрок. — Цвибельфович он и есть Цвибельфович. А ты-то что разволновался? Ты ведь немец — Энгельгардт…

— Был бы немцем, кабы мой дедушка не был Самуилом Исааковичем. Самуилом Исааковичем Энгельгардтом.

— Боже правый! — всплеснул руками Юрок. — Кто ж его, сердешного, обозвал-то так?

— Кто, кто… Прадедушка, Исаак Шмулевич, и обозвал, кто ж еще…

— Да, трудно стать немцем при таких предках, — смерив Алекса с ног до головы, признал Юрок. Потом, помолчав, с надеждой: — А мама у тебя?..

— Что, мама?..

— Русская?..

— Почему русская? Нет, мама не русская…

— Что, тоже… Энгельгардт? — Юрок сочувственно сморщил лицо.

— В общем, да… Она у меня… она у меня Шнеерсон. Сара Израилевна Шнеерсон. А что?

— А я и не знал… Ты никогда не говорил…

— А чего говорить — ты никогда и не спрашивал…

— А чего спрашивать?

— Вот и я говорю… Дедушка Энгельгардт, мама Шнеерсон…

— Слышал уже… А почему тогда… почему у тебя рожа такая… православная?

— С волками жить — по-волчьи выть. Ты же знаешь, у нас не только евреи стали похожи на русских, но даже татарина нынче от русского не отличить… Захожу я тут в Сандуны…