Читаем Мегрэ и мертвец полностью

— Не знаю. Маленький Альбер мог ехать тем же поездом. Мог оказаться на вокзале. Впрочем, нет, — покачал головой комиссар, — в таком случае за ним начали бы охотиться раньше. К тому же он располагал каким-то вещественным доказательством — недаром после убийства дом его перерыли сверху донизу.

— Но, очевидно, не нашли того, что искали, почему Польенский и появился вторично?

— Нет, в этом случае они не послали бы туда полудурка. Я поклясться готов: Виктор пошел туда сам, не спросясь остальных. И вот доказательство: они, не раздумывая, прихлопнули его, как только сообразили, что полиция села ему на пятки и он рискует всех засветить…

Простите, господа, простите, шеф, я валюсь от усталости, — извинился Мегрэ и повернулся к Коломбани. — Увидимся в пять?

— Как хочешь.

Мегрэ выглядел таким утомленным, обмякшим, раскисшим, что следователь Комельо ощутил угрызения совести.

— Вы добились существенных результатов, — польстил он и добавил, когда Мегрэ вышел:

— В его годы нельзя не спать целыми ночами. Почему он так стремится делать все сам?

Комельо изрядно удивился бы, если бы увидел, что, садясь в такси, комиссар сначала поколебался и лишь потом назвал адрес:

— Шарантонская набережная. Где остановиться — скажу.

Ему не давало покоя появление Виктора в «Маленьком Альбере». Всю дорогу у него стояли перед глазами рыжий парень и Люкас у него на пятках.

— Чего налить, шеф?

— Чего хочешь.

Шеврие окончательно вошел в роль, а его жена проявила себя неплохой кухаркой: в зале сидели уже человек двадцать.

— Я поднимусь наверх. Пришли мне Ирму. Она поднялась вслед за Мегрэ по лестнице, вытирая руки о передник. Комиссар осмотрелся: окна спальни открыты, в комнате приятно пахнет и чисто.

— Куда вы дели вещи, которые тут были разбросаны? Список их Мегрэ составил еще вместе с Мерсом. Но тогда он искал то, что могли оставить убийцы. Сейчас он задавал себе другой вопрос: за чем мог вернуться лично Виктор?

— Я все засунула в верхний ящик комода. Гребни, коробка шпилек, шкатулка из ракушек с названием нормандского курорта, рекламный разрезной нож для бумаги, испорченный автоматический карандаш, — словом, мелочи, загромождающие любой дом.

— Здесь все?

— Даже недокуренная пачка сигарет и старая треснутая трубка. Нам еще долго тут торчать?

— Не знаю, малышка. Что, наскучило?

— Нет, но клиенты начинают фамильярничать, а муж — терять терпение. Того гляди заедет кому-нибудь по физиономии…

Разговаривая, Мегрэ рылся в ящике и наконец вытащил оттуда старенькую губную гармонику немецкого производства, которую, к изумлению Ирмы, сунул в карман. А еще через несколько минут он по телефону задал г-ну Луазо вопрос, повергший того в остолбенение:

— Скажите, Альбер играл на губной гармонике?

— Насколько помнится, нет. Петь — пел, но я никогда не слышал, чтобы он играл на каком-нибудь инструменте.

Мегрэ вспомнилась гармоника, найденная на улице Сицилийского Короля. Минуту спустя он позвонил содержателю «Золотого льва»:

— Виктор играл на губной гармошке?

— Конечно. Даже на улице, прямо на ходу.

— Играл только он?

— Нет. Еще Сергей Мадош.

— У каждого была своя?

— По-моему, да… Наверняка своя: им случалось играть дуэтом.

В номере «Золотого льва», когда Мегрэ делал там обыск, отыскался всего один инструмент. Гармошка — вот что дурачок Виктор пришел искать на Шарантонскую набережную без ведома сообщников и в конце концов заплатил за это жизнью.

То, что произошло во второй половине этого дня, пополнило репертуар забавных историй, которые г-жа Мегрэ, улыбаясь, рассказывала во время семейных встреч.

В том, что Мегрэ вернулся в два часа дня и, отказавшись от завтрака, сразу лег спать, не было, в общем, ничего необычного, хотя комиссар, когда бы он ни явился домой, первым делом отправлялся на кухню и заглядывал в кастрюли. Правда, на этот раз он заверил жену, что уже поел. А когда чуть позднее стал раздеваться и она малость его поприжала, он сознался, что стащил ломоть ветчины из кухни на Шарантонской набережной. Г-жа Мегрэ задернула шторы, проверив, под рукой ли у мужа все необходимое, и на цыпочках вышла. Не успела дверь закрыться, как он уже спал глубоким сном.

Перемыв посуду и приведя кухню в порядок, г-жа Мегрэ долго не решалась войти в спальню и забрать забытое там вязанье. Наконец она прислушалась к ровному дыханию, осторожно повернула ручку и вошла беззвучно, как ходят монахини-сиделки. В эту минуту, все так же ровно дыша, он пробормотал несколько отяжелевшим языком:

— Скажи, если бы ты получила два с половиной миллиона за пять месяцев…

Глаза у комиссара были закрыты, лицо раскраснелось. Жена подумала, что он говорит во сне, и замерла, боясь его разбудить.

— На что бы ты их истратила, а?

— Не знаю, — прошептала она. — Сколько ты сказал?

— Два с половиной миллиона. Возможно, много больше. Это самое меньшее, что они взяли на фермах, причем изрядную долю в золоте. Конечно, лошади…

Мегрэ тяжело повернулся на другой бок, приоткрыл один глаз и уставился на жену.

— Понимаешь, каждый раз все упирается в скачки…