Читаем Медвежье молоко полностью

Волонтёры прочёсывали парк небольшими группками, передавали распечатанные со слов Оксаны ориентировки. Она не винила тех, кто отказался тратить единственный выходной на поиски девочки, которая, возможно, и не жила никогда. Тоска заключила Оксану в непроницаемый пузырь, за которым не существовало большого мира – тот мир был враждебным, чуждым, в нём люди глядели недоверчиво, а то и с жалостью, будто на душевнобольную. В нём жил отец, так и не ставший родным. Он неумело обнимал за плечи и говорил ничего не значащие слова утешения – что толку от этих слов? Очередная попытка убедить, что Альбина – плод расстроенного воображения, закончилась истерикой и вызовом скорой помощи. Оксане померили давление, поставили укол и уехали, оставив её наедине с одиночеством и горем.

– Как же не было, когда вот её рисунок? – говорила она себе, разглаживая альбомный листок. Снегирь издевательски подмигивал и молчал. Тогда Оксане казалось, что она действительно сходит с ума.

Лекарства, названия которых она не запомнила, помогли погрузиться в недолгий, полный беспокойных образов сон.

Снились бескрайние леса. Ветки, усыпанные снегирями, как яблоками. Кровавые озёра, поросшие бледными пальцами мертвецов. Снилось чернильное небо, в котором мерцали чужие звёзды в незнакомых созвездиях: засмотришься – лишишься рассудка. По лесу брела бесконечная вереница людей в низко надвинутых капюшонах, и в руках у каждого мерцал крохотный огонёк. Люди двигались к каменному кругу на вершине холма, выжженного молнией, и один за другим исчезали, едва вступив в центр этого круга. Последний из них обернулся, из-под капюшона тускло блеснули белые-белые, фосфоресцирующие глубоководным светом глаза, и Оксана, проснувшись, долго плакала в подушку от неясного страха.

Отец больше не приставал с утешениями. Безмолвный, точно призрак, бродил по дому, подолгу стоял у окна, сгорбившись, почти касаясь стекла длинным носом. Находиться в одном помещении с ним было невыносимо, и Оксана впервые пожалела о своем решении приехать в эту забытую богом глушь, в этот городок, пойманный лесами в капкан.

Она и сама оказалась в капкане: уехать одной значило поверить в то, что Альбины никогда не было. А если была – как бросить потерявшуюся дочь? Она ведь такая маленькая и глупая, она не выживет одна холодными осенними ночами, когда траву прихватывает иней и время от времени заряжают дожди. Она не выживет и днём – доверится незнакомцу, побежит за собачьей сворой, попадёт под машину, утонет…

Воображение рисовало картины – одну страшнее другой.

Нет, нет. Вина за всё случившееся лежала на ней, Оксане. Может, права была мать, называя её никчёмной пустышкой. Может, правы все…

На завтрак она без аппетита проглотила яичницу, запила безвкусным кофе. Ей дважды звонили координаторы «Лизы Алерт», но новостей не было, не было и свидетелей. Оксана решила послать запрос в родильный дом, но сеть брала из рук вон плохо, страницы висли и не хотели прогружаться.

– Знаешь, это ведь не первый раз, когда ты удивляешь меня своей фантазией, – подал голос отец.

Оксана было взвилась, но задумчивый взгляд тёмных глаз заставил её остаться на месте и промолчать.

– В детстве ты часто болела, – продолжил отец. – Задыхалась во сне. Мы обегали всех докторов в округе, грешили на астму, аллергию и бог знает что ещё. Потом ты стала садиться на кровати и внимательно смотреть в угол комнаты и, хотя не говорила толком, повторяла несколько раз «дядя! дядя!». Потом начала его рисовать. Просто фигуру, без лица и рук – в альбомах, на обоях, на асфальте мелками. Просто тёмную фигуру с белыми глазами.

Оксана вздрогнула, уж слишком точно этот образ повторял её ночной кошмар. Она стала слушать внимательно.

– Тогда мы и начали ссориться с Машей. Я настаивал, что это просто детские фантазии, она же стала возить тебя по шарлатанам. Считала, к тебе привязался злой дух или демон. А уж если Маше что-то взбрело в голову… – он махнул рукой и усмехнулся, – сама знаешь. Так продолжалось, пока ты не пропала.

– Как пропала? – встрепенулась Оксана.

– По-дурацки получилось. Вот только что ссадил тебя с коляски, отвернулся, чтобы забрать игрушку, а когда повернулся, тебя уже не было рядом. Я звал и звал, обыскал весь двор, оббежал вокруг дома – да разве мог трехлетний ребёнок за столь короткое время так далеко уйти? Тебя не было пятнадцать минут, за это время мы разругались с Машей в пух и прах. Думаю, тогда она и стала такой… – он запнулся, – такой нервной. Она просто боялась тебя потерять.

– Да, – шёпотом произнесла Оксана. – Мама всегда ругалась, когда я задерживалась в школе или уходила к подруге с ночёвкой.

И замолчала, с тоской глядя в окно.

– Ты нашлась так же внезапно, как и пропала. Мы с Машей высказали друг другу всё, собрались уже звонить в милицию, а ты сидела в трёх метрах от нас, в песочнице, и увлечённо лепила куличики.

– Может, не заметили? – предположила Оксана.

Отец поджал губы.