Читаем Медведи и Я полностью

Едва появились первые побеги , указывающие, где можно отыскать сочное подземное корневище, Скреч стал водить меня к прибрежному болотцу. Он ловко доставал из-под земли упитанных , не уступающих размерами , и , которые сновали по бесконечным ходам, вдоль и поперек пронизывающим рыхлую почву болотистых лугов. Эти плодовитые грызуны к середине лета дочиста объедали всю луговую зелень. Для меня так и осталось загадкой, куда они потом деваются, обглодав свое пастбище до корней, однако каждую весну они опять были тут как тут с огромными новыми выводками. Всевозможные хищники, дневные и ночные, как птицы, так и млекопитающие, начиная от крошечной землеройки (которая в пять раз меньше лемминга) и кончая пумой, переселялись на луга, как только там появлялись полевки и лемминги. Мы никогда не встречали их в верхнем поясе, расположенном выше границы лесов.

На пасху вокруг озера Такла жизнь уже била ключом, и нежные юные олени втягивали чуткими ноздрями аромат и , и каждый год я вновь удивлялся тому, сколько свирепого насилия сопряжено с этим поэтическим временем года. Когда земной шар достигает точки весеннего равноденствия, воздушные потоки, проходящие в верхних слоях атмосферы, снижаются в районе полюсов, вызывая привычные мартовские ветры и апрельские дожди. В северных лесах, так же как на равнинах , можно было по достоинству оценить яростную силу этих ветров, наблюдая, например, за попавшей в восходящий воздушный поток , когда прямо на ваших глазах ветер рвал и ломал ее перья, так что она замертво падала в озеро или разбивалась о скалы.

В начале апреля вокруг горных пиков скапливались мелкие облачка, за несколько минут превращавшиеся в сизую тучу, которая, разбухнув, закрывала полнеба и несла в себе заряд электричества, способный уничтожить ледник, изменить очертания горы, разрушить скалу из песчаника или разнести в щепки . Порою грохот лавин, низвергающихся с высоты , невозможно было отличить от тяжелой артиллерии громовых раскатов, которые рокотали над головой в начале такой грозы. По мере того как стихал ветер и падал барометр, становилось, как правило, теплее, и воздух напитывался приятным, немного больничным запахом озона. Когда между землей и тучей восстанавливалось электрическое равновесие и все статические заряды уходили в землю, обыкновенно разражался такой страшный ливень, который можно сравнить разве что со знаменитыми ливнями на юго-западе США. Во время апрельских гроз я всегда испытывал какое-то головокружение, я словно бы хмелел от животворного озона.

Поразительно, что сама природа вложила в большинство своих творений — даже в белок и медведей — знание того, что во время грозы нельзя оставаться под покровом леса! У меня же выработалась привычка опрометью бежать к дереву, в которое только что ударила молния, чтобы спасти птенцов, которые от сотрясения могли вывалиться из гнезда. Но те, которых мне случалось подобрать с земли, неизменно оказывались уже мертвыми.

Однажды в конце апреля, проведя целые сутки в четырех стенах по милости бури, мы со Скречем отправились по берегу озера, как вдруг он неожиданно уселся передо мной, припечатав мои ступни, так что я не мог сделать ни шагу дальше. Скреч поступал таким образом, когда хотел меня остановить. Я вспомнил, как всю ночь напролет поблизости кричала одинокая сова. Талтаны считают, что зов одинокой совы предвещает беду. Со стороны небольшой поляны, расположенной над береговым обрывом, раздался вой, такой жалобный, какого мне никогда еще не приходилось слышать. Подумалось, что это, наверно, волк оплакивает попавшую в капкан или умирающую подругу. Стараясь не потревожить его уединения, я осторожно забрался повыше и заглянул за край обрыва. К своему ужасу, я увидел там Спуки, это он плакал, задрав кверху лицо. А перед ним на мокрой блестящей траве лежала Дасти. Она была мертва.

Учуяв нас, Спуки, подвывая, заковылял прочь; с тех пор я больше никогда его не видел. Подбежав к искалеченному и окровавленному телу бедной Дасти, я увидел, что глотка у нее разодрана и сломаны шейные позвонки; на поляне валялись клочья шерсти и мяса. Здесь произошла какая-то чудовищная схватка. На раскисшей после дождя земле отчетливо были видны следы медведицы-гризли. Значит, и Дасти, подобно своему брату Расти, погибла от пули охотника. Как только я увидел, что она охромела, я стал за нее бояться, зная, что при встрече с воинственной самкой гризли она не сможет ни спастись бегством, ни защититься, ни залезть на дерево.

Мне жалко было оставить Дасти на растерзание волкам и койотам и я отправился в хижину за лопатой. Скреч, как и Спуки, все время подвывал, пока я не завалил могилу камнями. Вдвоем со Скречем мы просидели на холмике все утро. Я снова задумался — как, впрочем, не раз задумывался этой зимой — над тем, не лучше ли было бы для медведей, если бы я не вмешивался в их судьбу.