Кончились Палисады, дорога пошла через пустырь, потом покатилась мимо заброшенной фабрики, где когда-то, в другой жизни, работал ее отец. Черный корпус фабрики отодвинулся, как гигантский занавес, и из ночи, сияя и грохоча, выплыл луна-парк. Сквозь разудалую мелодию долетал истошный визг катающихся — хором орали падающие в «Башне смерти», отдельные женские вопли доносились с качелей «Седьмое путешествие Синдбада», тонко визжали дети на карусели «Русалочка».

Белка остановилась у шлагбаума. Высунувшись в окно, набрала код. Полосатая рука шлагбаума не двинулась. Белка набрала еще раз, медленно вдавливая каждую цифру. Тот же эффект. Она подала назад, остановилась.

— Давай! — крикнул сукин сын в ее голове. — Жми!

Белка хладнокровно утопила педаль газа. Колеса взвыли, плюясь щебнем. Шлагбаум разлетелся в щепки.

— Ну ты даешь! — похвалил сукин сын. — Высший класс!

Не оглядываясь, Белка прибавила скорость.

Саламанка был тут. Его мордатый «Лендровер», мерцая черным лаком, стоял у самого входа в контору. Белка, обогнув здание, въехала в тень трансформаторной будки и выключила мотор. Ее восхищало хладнокровие, с которым она действовала — определенно, тот сукин сын, с которым она сейчас делила тело, знал свое дело туго.

Она подошла к «Лендроверу», к хромированной решетке радиатора был прикручен номерной знак, вместо цифр там были буквы — «El Dios». Водительское окно, тонированное до черноты, было наполовину приспущено. Белка взялась за ручку, та мелодично клацнула, и дверь плавно раскрылась. В салоне зажегся янтарный свет. К зеркалу был привязан шнурок, на котором болталась деревянная фигурка Девы Марии, по-деревенски расписанная пестрыми красками. Из замка зажигания торчали ключи.

49

Саламанка говорил по телефону. Он сидел в директорском кресле, вытянув ноги и уперев каблуки сапог в край письменного стола. Их острые носы, украшенные серебряной чеканкой, хищно торчали вверх, к подошве одного прилип яркий клеверный листок, точно тайный знак.

Он говорил по-испански, услышав шум, удивленно вытянул шею. В дверях стояла Белка. Он узнал ее не сразу, узнав, нажал отбой, кинул телефон на стол.

— Не может быть… — медленно проговорил он. — Моя русская донна…

Белка не ответила, она стояла в дверях, держа в руке корзину из плетеных ивовых прутьев.

— Не может быть… — Его тонкие губы растянулись в улыбку. — Новая стрижка, новый стиль… Любопытная татуировка. А что в корзине?

Белка молча подошла, поставила корзину на стол. Прямо перед подошвами его сапог.

— Подарок? Мне? — Он попытался дотянуться, но ему стало лень, он снова откинулся в кресле и, сделав плавный жест ладонью, начал мечтательным голосом:

Он прервался и посмотрел ей в глаза, строго и жестко:

— А я подумал, что ты мстить пришла. Нет?

Белка выдержала взгляд.

— Впрочем, какие из вас мстители. — Он переплел смуглые пальцы, закинул руки за голову. Пиджак распахнулся, из рыжей кобуры под мышкой выглянула рукоятка пистолета. — У вас, гринго, кровь для этих дел жидковата.

— Я не гринго. — Белка удивилась своему голосу, твердому и спокойному.

— Для меня вы все гринго. Вы сытые и ленивые, как свиньи в хлеву. Вы боитесь косоглазых, боитесь, что они придут и все у вас заберут. — Саламанка покачал головой. — Напрасно вы их боитесь. Китай далеко. Когда придут косоглазые, здесь уже будем мы. Это будет наша земля.

— А гринго?

— Мы поступим с вами, как и полагается поступать со свиньями, — мы вас зарежем. — Он засмеялся, не разжимая губ. — В этом мире две вещи имеют значение, только две: деньги и сила. У вас еще есть деньги, но уже нет силы. Деньги без силы ничто.

Снаружи, перекрывая музыку, громыхнуло, грохнуло с таким раскатистым эхом, словно наверху ломали что-то громоздкое, вроде комода. Тут же по крыше и стеклам забарабанил ливень. Белка беззвучно, одними губами что-то прошептала.

— Я был нищ, но у меня была сила. — Саламанка даже не обратил внимания на гром. — У меня была воля. Воля и сила. Я никого не боялся. Когда я родился, мать (он коротко перекрестился и приложил к губам ноготь большого пальца, точно целуя крест) отнесла меня к цыганке. Старая гадалка раскинула карты и сказала моей матери — твой сын станет богатым и знатным, как настоящий кабальеро. Я вижу деньги и власть, сказала она. Единственное, что может его убить, — это страх. Страх!

Гром, словно отозвавшись, загрохотал прямо над крышей.

Саламанка с неожиданной прытью поднялся из кресла, оттолкнув кресло, распахнул сейф.

— Смотри! Знаешь, сколько тут? — со злым азартом крикнул он Белке. — Полтора миллиона!

Все полки были забиты деньгами. Пачки купюр, свернутые в тугие рулоны, были перетянуты аптекарскими резинками.