Тюремный фургон, бежевый и заурядный на вид, вполне мог сойти за машину какой-нибудь ремонтной конторы. Или повозку булочника. Бес лениво распахнул заднюю дверь, обе створки настежь. Отошел, наблюдая, как Белка семенит мелкими шагами к фургону. Над тюремным двором задорно носилась пара ласточек.

— Удачная прическа, — ухмыльнулся Бес. — Идет тебе. Красиво и практично. Главное — ток хорошо проводит.

Белка остановилась перед дверью фургона. Она была уверена — и рыжий клоунский комбинезон, и кандалы — все это для того, чтобы унизить. Она повернулась к Бесу.

— Подсади, — глядя ему в глаза, сказала она тихо. Не попросила, просто сказала.

Бес перестал улыбаться. Медленно вытер губы большим и указательным пальцами.

— Это ведь я тебя повезу, — прошептал он, чуть подавшись к ней. — Я. Помнишь про праздник? Уже скоро…

Белка молча продолжала глядеть ему в глаза.

— Я… — повторил Бес. — А дорога неблизкая, часов пять. И все больше через пустыню…

Белка выслушала равнодушно, не меняя лица. И вдруг, ощерясь по-кошачьи, рванулась к Бесу. Тот отпрыгнул.

— Береги уши, — серьезно сказала Белка. — Сволочь.

Солнце выглянуло из-за башни, брызнуло сияющим серебром. Становилось жарче, ласточки поднялись выше и кружили, кружили в синем звонком небе. Бес зло двинул кулаком в дверь фургона.

— Кит! — рявкнул он. — Ко мне!

Из кабины неуклюже выбрался одноглазый охранник. В руке он держал надкусанное темно-красное яблоко.

— Эту, — Бес брезгливо кивнул в сторону Белки. — В кузов!

Одноглазый замялся — не знал, куда девать яблоко, потом сунул его в рот, вытер ладони о штаны, подошел к Белке. Нагнулся — он был выше ее на две головы.

— Осторожней. — Бес сплюнул. — Укусить может!

Одноглазый не обратил внимания, взял Белку под мышки и легко, словно ребенка, подсадил в фургон.

Внутри было темно, воняло грязью и железом, как в слесарной мастерской. Белка села на ржавый пол. Фыркнул мотор, снаружи кто-то засмеялся, что-то заскрежетало, заскрипело — ворота, догадалась она. Фургон мотнуло влево, потом тут же вправо, Белка покатилась, как куль, ударилась затылком — ухватиться тут было не за что, да и не могла она ухватиться скованными руками.

Кое-как перевернулась на живот, прижалась щекой к железу. Правая створка двери не доходила до пола, в щель была видна полоска дороги, узкий кусок пейзажа без неба. Пустыня, плоская как доска, казалась розовой. Из нее торчали гигантские кактусы, похожие на растопыренные клешни каких-то чудищ, которые пытались вырваться из-под земли.

Белка вспомнила легенду: мормоны, первыми попавшие в эти края, назвали эту пустыню Долиной Дьявола. Говорили, что прямо под ней находится спуск в преисподнюю — уверяли, что собственными ушами слышали стоны грешников и сатанинский хохот. Еще говорили, что с наступлением ночи руки оживают и горе несчастному путнику, застигнутому тьмой в Долине. Мормоны рассказывали, как на их глазах один из паломников был живьем утащен под землю — песок, словно жидкое тесто, засосал его. Два других мормона сошли с ума и отказались двигаться дальше.

Было бы здорово, если б их колымагу кто-нибудь утянул в ад! Вот прямо сейчас — вдруг один из этих кактусов ожил бы, растопырил клешни, заграбастал и утащил фургон в самую преисподнюю. Вот был бы номер! Все эти судьи с их законами и смертными приговорами, коменданты, палачи с их электрическими стульями — все остались бы в дураках! Да еще Беса и одноглазого урода по назначению доставили.

Только Белка не верила во всю эту белиберду. Не верила и не боялась. Тем более теперь, после «Медового рая».

На обочине мелькнул указатель, Белка разобрать не успела. До чего-то там было семьдесят пять миль. Да и какая разница? Бес сказал — пять часов, значит, еще часа четыре осталось.

Интересно, а если бы родители не уехали, если бы она так и жила бы в Москве, окончила бы там школу, наверное, поступила бы в институт. Или вышла бы замуж — русские там рано женятся. Может, у нее уже был бы и ребенок. Точно! У нее была бы страстная любовь с одноклассником… Нет, однокурсником… Нет, с профессором из университета. Точно, с молодым профессором! И у них бы родился…

Додумать она не успела — фургон резко вильнул, затормозил и встал. Хлопнула дверь, захрустел гравий под каблуками.

— Не укачало? — Бес грохнул кулаком в борт, засмеялся.

Белка вжалась в скользкий от ее пота пол. Она замерла, перестала дышать, вслушиваясь. Снаружи послышалось журчанье, потом свист — Бес мочился и насвистывал «Турецкий марш» Моцарта.

24

Действительно, как бы сложилась жизнь, если б они не уехали? Белка спрашивала — почему: мать уныло вздыхала, будто устала отвечать на один и тот же вопрос, а отец становился хмурым и начинал зло говорить короткими фразами, словно и не с Белкой разговаривал, а ругался с кем-то бестолковым.