— Но чем мы можем тут помочь, Древняк? Мы, бедная милиция?

— Мы, бедная милиция?

— Да, мы, бедная влюбленная милиция, — говорит Ясь Панек.

— Мы, милиция? — отвечает Древняк. — Не знаю, что мы должны сделать. Но нетрудно представить, что творится с гражданином Гольдбергом, что он думает: тут дойдет дело до поножовщины, значит, спасайся кто может… И чувствуя, что уже ни часа более не выдержит, этот гражданин вчера вечером снова собрал вещички, спустился оттуда, сверху, не только с целью покинуть дом Марийки, но на сей раз для того, чтобы навсегда покинуть наш древний городок. К сожалению, на полдороге силы его иссякли и бедный гражданин увяз в нашей глине, как в долгах. Ночью, возвращаясь на свой чердак, Вацек нашел его, взвалил себе на спину, как теленка, и унес обратно вверх на гору. Снова заточил его. В том доме творится беззаконие. Не кажется ли тебе, Ясь, что наш долг — вмешаться и помочь гражданину Гольдбергу?

— Но как? — снова спрашивает Ясь Панек.

Древняк возвращается к окну. На другой стороне площади все еще стоит Вацек Полляк.

IV

— Скажешь мне наконец, почему ты опять сбежал вчера? — спрашивает Вацек Полляк маленького Гольдберга.

Больной отвечает не сразу. Он бледен, хотя и не бледнее обычного, он всегда бледный, в лице ни кровинки, волосы седые, глазки маленькие, нос длинный, губы тонкие.

— Ты боишься меня, Гольдберг?

— Нет.

— Знаю, что боишься. Ведь я иногда даю тебе тумака.

— Я понимаю: ты не можешь иначе.

— Не могу.

— Я знаю, что не можешь, потому и не сержусь.

— Рука сама поднимается.

— Я понимаю, что ты не можешь сдержаться… А скажи, какая сейчас пора, Вацек?

— Допрос учиняешь, Гольдберг? Ну, прекрасный месяц сентябрь.

— Вот видишь, Вацек Полляк, ты уже почти близок к истине.

— Говори толком, в чем дело?

— Мне все еще нет письма, Вацек?

— Нет, я ежедневно хожу на почту. И Хеню ты еще посылаешь.

— Вацек, знаешь ли ты, например, сколько проживешь на свете?

— До самой смерти, Гольдберг. А умру я смертью внезапной, быстротечной и в муках.

— Вот видишь. Посмотри на меня, ведь краше в гроб кладут, не правда ли?

— Этого бы я не сказал, Гольдберг.

— Ты бьешь потому, что не можешь иначе. И все-таки, ты… ангел.

Вацек Полляк тянется к трубе.

— Взгляни на меня, Вацек Полляк. Перед тобой человек, который покончил счеты с жизнью. Я умираю здесь в спокойствии и тишине, в бурной тишине, если можно так выразиться. Но до последней минуты человека не покидает тоска.

— Какая может быть тоска у человека в твои годы, Гольдберг?

— Такая же, как у тебя, болван! До конца она живет в человеке. Ни ночью, ни днем не покидает его, не дает ни минуты покоя. Уж мне опостылели и зелень, и воздух, и деревья, и небо, городок уже докучает вонью, в нем нет канализации, и, как только начинаются дожди, всюду растекается грязь. Меня, Вацек, съедает тоска.

— Последний Аккорд, — говорит Вацек Полляк.

— Что ты сказал?

— Последний Аккорд, — повторяет Вацек Полляк.

— Это именно то, о чем ты говоришь. Это действительно так! Последний Аккорд! Возможно, что последний мой праздник, Вацек Полляк? Мне бы хотелось побыть со своими в праздничные дни, но ничего не поделаешь…

— И поэтому ты смылся вчера? А говорил, что у тебя никого нет.

— Никого близкого, но речь не о них.

— Устрой этот Последний Аккорд здесь, Гольдберг!

— Здесь, в городке? Тут ничего нет. Синагогу переделали на кино с подслеповатым фонарем и отвратительным звуком. В крайнем случае можно обойтись и ложем Марийки, но для Последнего Аккорда нужны люди, а я здесь один как перст.

— Ты не один.

— Один. Из верующих евреев — единственный, Вацек Полляк.

— Ты не один.

— Это по-твоему, Вацек Полляк.

— Не ершись, Гольдберг. Говорят тебе, что ты не одинок. Твои приехали… Я приведу их к тебе, сколько захочешь. Если я приведу их, ты сможешь устроить здесь свой Последний Аккорд?

— На ложе Марийки?

— На ложе Марийки, Гольдберг. Побудь еще немного. Едва ты уедешь, дом запрут и меня вытурят. Древняк только того и дожидается. А незапертый дом в конце концов заставит ее, подлую, вернуться. Имущество все же…

— Так, значит, Последний Аккорд я должен устроить на ложе Марийки? — спрашивает Гольдберг.

V