Читаем Мечники Гора полностью

На Горе таких женщин не наказывают, но вожделеют. Их не унижают, их разыскивают. Ими, как драгоценностями, украшают сцены торгов. Их покупают и продают, обменивают и дарят, крадут и устраивают войны. Общество не желает обходиться без них.

Разве после этого они не объекты желания, не товары высокого спроса?

Они повинуются и встают на колени, служат и целуют. С ними мир становится богаче.

Они красивы, желанны, изящны, и они принадлежат.

Уверен, рабыня — один из самых прекрасных и самых ценных компонентов в высокой культуре. В своих коротких ярких туниках они добавляют радости и очарования рынкам, паркам и улицам города, и даже отдалённым тихим дорогам сельских регионов.

Мир становится в тысячу раз богаче, глубже и прекраснее благодаря их существованию.

И насколько жалка и бедна была бы пуританская и диктаторская культура, если такая сможет существовать, не оставляющая им места, отказывающая им в их самых глубоких удовольствиях.

Мне вспомнилась Сесилия, какой она была, когда её только что забрали с Земли. Как она боролась и сопротивлялась настойчивым шёпотам своего сердца, как она ещё в бытность свою на Земле в течение многих лет пыталась отрицать свои самые глубинные потребности. И всё же, даже на Земле, ясно понимая столь многое, например, то, что она была, желала быть и должна была быть собственностью мужчины, презренной, покорной, униженной рабыней сильного мужчины, она, послушная своему окружению, образованию, обучению и пропаганде, неистово боролась против этих символов и истин. С каким отчаянием она боролась против них!

Фактически, то, что она развлекалась тем, что соблазняла, а потом отвергала молодых людей и мужчин, наслаждаясь тем страданием, которое она вызывала в запутанных их собственной культурой, смущенных слабаках, стремящихся произвести на неё впечатление, умиротворить и понравиться ей, было её реакцией на острую раздвоенность, которую она чувствовала между своей собственной сексуальностью и такими мужчинами, продуктом войны между её генетической природой и потребностями, и энкультурацией текущей обстановки, предписывающей ей истерично пытаться противостоять настойчивым требованиям её снов и фантазий. Таким образом, на Земле, её отношения с мужчинами были своеобразной компенсационной местью за её собственное несчастье и горькие расстройства. Казалось, ей доставляло большое удовольствие, флиртовать и возбуждать мужчин, лишь только для того, что чтобы затем отвергнуть и поиздеваться, благо ни один из них не имеет возможности взять её в свои руки, раздеть и, бросив к своим ногам, научить её тому, что она женщина.

А затем Царствующие Жрецы, в своих собственных целях, перенесли её на Тюремную Луну. Там, в страхе за свою жизнь, во время набега кюров, она объявила себя рабыней, а рабыня уже не может забрать такие слова обратно, поскольку она теперь рабыня. Понимала ли она в тот момент это или нет, но она стала рабыней. Позже, в далёком мире, в Стальном Мир, дрейфующем далеко от Тюремной Луны, работорговцы, находившиеся там, просто взяли её в свои руки и, поскольку её особенности это позволяли, обеспечили её клеймом и ошейником. Такие детали в порядке вещей, они предписаны торговым законом. Это было сделано без всякой задней мысли, с безразличной и безликой эффективностью, точно так же, как они сделали бы это с любой подобной женщиной при подобных обстоятельствах. Конечно, даже если бы она к этому моменту не была самопровозглашённой рабыней, она стала бы ей, как и тысячи других женщин. Клеймо и ошейник, конечно, ясно идентифицировали её, бесспорно, публично и законно, как ту, кто она есть, как рабыню. Таким образом, то, кем она была до сего момента в душе, стало ясно показано всем на её теле.

Теперь она носила клеймо и ошейник. Не расстраивать ей больше мужчин. Её статус и положение теперь пояснены окончательно. Она была рабыней.

— Ох, — вдруг тихонько вздохнула она.

Приятно иметь рабыню в своих руках.

У неё перехватило дыхание.

— Вы не оставите мне выбора, ведь так, Господин? — спросила она.

— Нет, — улыбнулся я. — Ты ведь не свободная женщина. Ты — рабыня. С тобой может быть сделано всё, что понравится твоему владельцу.

— Я счастлива, — прошептала Сесилия.

— И Ты не хотела бы, чтобы это было как-то иначе? — поинтересовался я.

— Нет, мой Господин, — ответила она. — Нет.

— Ошейник прекрасно смотрится на твоей шее, — сказал я, глядя на неё сверху.

— Это ваш ошейник, — улыбнулась она.

— Точно так же, как и его носительница, — добавил я.

— Да, Господин, — согласилась девушка.

— Может, Ты хотела бы снять его? — спросил я.

— Я не могу, Господин, — улыбнулась Сесилия. — Я — рабыня. Он заперт на моей шее.

Заканчивался восемнадцатый ан.

Маленькая, закрытая стеклянной колбой масляная лампа, заполненная тарларионовым жиром, покачиваясь под подволоком в такт движениям корабля, своим тусклым светом разгоняла мрак в каюте.

— Ой, — внезапно пискнула рабыня. — О-ох!

С крюка рядом с дверью свисала плеть. Я проследил, чтобы она хорошо прижималась губами к этому аксессуару.

— Вас развлекает иметь меня в ваших руках такой? — спросила Сесилия.