Читаем Меч Севера полностью

Полумаг тщательно скатал пергамент и запечатал его воском, затем откинулся в кресле. Он поморщился: его доставали всякие неприятные пустяки. Пульсировала задница, болела поясница, стало сводить руку, которой он писал. Было бы здорово вздремнуть, но через пару часов ему надо оказаться на улице Мастерства. Тщательно все обдумав, он неохотно заключил, что хорошо бы смыть с себя зловоние смерти перед вечерним рандеву с Моникой.

«Ей любопытно, вот и все. У этой женщины нет к тебе никакого романтического интереса. Не выставляй себя дураком».

Он припомнил все романтические связи, которыми насладился за тридцать пять лет своей жизни. Среди них был поцелуй украдкой с дочерью соседей, когда он был еще ребенком — сердце его разбилось, когда ее семья переехала. Вскоре после этого Великая Чума отняла у него родителей, и его отправили в сиротский дом для мальчиков на Садовой улице. Как и у большинства юношей, несколько первых лет в этом заведении его единственным верным другом была собственная рука, помогающая снимать постоянное сексуальное возбуждение.

Со смутным ужасом он вспомнил свой четырнадцатый день рождения. Друзья повели его в бордель и дали денег проститутке. Он наполовину возбудился, но затем кислое дыхание женщины лишило его всякого желания довести дело до конца. После долгой неловкой паузы шлюха решила ему подрочить, и это оказалось, бесспорно, весьма неудовлетворительным опытом, который он живописал тем вечером своим товарищам как откровение сродни Первому Декрету Создателя.

Годом позже он обнаружил в себе скрытые магические способности, и Обелиск призвал его на испытания. Каким–то образом ему удалось показать себя с лучшей стороны и произвести должное впечатление для того, чтобы стать учеником. Искусству чародея его по большей части обучал старый Поскарус, у которого не хватало времени для личных отношений, а тем более — для женщин, и поэтому юношеские годы Эремула были решительно непродуктивными с точки зрения плотских наслаждений.

После тотального всегородского истребления магов, известного как Отбраковка, и потери ног еще теплящееся желание интимных отношений потускнело, а затем и окончательно погасло. Ненависть стала единственным спутником, а месть — единственной страстью, которая возбуждала его озлобленное сердце.

Эремул печально улыбнулся. Это так странно — скатываться в нечто, похожее на нормальное существование. Делать то, что делают другие люди. Будто бы он самозванец. Он не испытывал уверенности в том, что хочет именно этого, и тем не менее, как ни странно, ему совершенно не хотелось разочаровать Монику. Несмотря на то что путешествие до улицы Мастерства будет изнурительным и он с большей охотой провел бы вечер с хорошей книгой и Тайро на коленях.

Где же ты, мальчик? Он уже давненько не видел эту неряшливую маленькую дворняжку. Эремул покатил кресло по хранилищу и в конце концов обнаружил Тайро свернувшимся в углу, очевидно, спящего.

Полумаг выбрал чистую одежду и положил на свою кровать. Затем он покатился в умывальную. Купание всегда было настоящим испытанием, и ему требовалось множество различных операций, чтобы совершить этот сложный процесс. Сначала он перебрался в кресло, которое Айзек соорудил для него, а затем разместился над дренажным отверстием, которое вело прямо в сточные трубы под гаванью. Эремул дернул за веревку, привязанную к простому блочному устройству, и ведро, подвешенное прямо над его головой, перевернулось, окатив его холодной водой. Закончив оттирать себя дочиста, он отцепил ведро и поставил его возле двери, чтобы наполнить для следующего омовения.

Вернувшись в комнату, Эремул потратил пару минут, чтобы натянуть на себя одежду. Его беспокоило, что она может показаться кому–то слишком шикарной и дорогой, но затем он обругал себя за глупость.

«Носиться со своим внешним видом для меня — вроде как для прокаженного беспокоиться о свежести дыхания. Женщина полюбит меня за другие качества. Какими бы они ни были».

Теперь, когда он думал о своем «свидании», оно казалось ему не такой уж хорошей идеей. Тем не менее у него есть письмо, которое нужно доставить. Будь он проклят, если он провел столько времени в умывальной и потратил столько сил, приводя себя в порядок, только для того, чтобы передать в итоге неряшливому оборванцу кусок пергамента.

Чувствуя себя последним кретином, Эремул обрызгался духами. Затем он вернулся в свой кабинет, чтобы взять письмо, и бросил взгляд в угол, где лежал Тайро, чтобы посмотреть, не проснулся ли он.

На него уставились кроваво–красные глазищи, зловещие, как у детоубийцы.

Эремул отодвинулся назад в своем кресле.

— Т-Тайро? — выдохнул он, сердце гулко застучало в груди.

Подойдя к нему, песик понюхал его одеяния, а потом с обожанием посмотрел на него своими карими глазами. Эремул потянулся к нему дрожащей рукой. Тайро облизал ему пальцы теплым, влажным языком и заскулил, прося есть. Всё как всегда.

— Тайро… что ж это со мной происходит, мальчик?

«Мне и в самом деле стоило вздремнуть сегодня днем».