Читаем Меч и перо полностью

Фахреддин окликнул владельца большого парусника. Тот причалил лодку к мосткам.

- Ты не возьмешь никого, кроме нас, - поставила условие Дюррэтюльбагдад.

- Слушаюсь и повинуюсь, - ответил лодочник, протягивая на берег доску, по которой все перебрались на парусник.

Рабыни принялись расставлять на маленьком столике, захваченную из дома закуску и сосуды с вином.

Дюррэтюльбагдад, сняш с головы чаршаф, передала его Тайибе.

- Клянусь Аллахом, мой ага, - сказала она Фахреддину, - за пятнадцать лет я впервые села в лодку специально, чтобы совершить прогулку по реке. Да, мой уважаемый ага, вот уже пятнадцать лет как я несчастна! Сегодня я не буду ничего рассказывать вам, так как грустная история моей жизни способна опечалить даже человека с каменным сердцем. Если наша дружба будет продолжаться, вы все узнаете, когда-нибудь я поведаю вам о том, что со мной случилось. Сегодня же я постараюсь сделать нашу прогулку по возможности, приятной и веселой. Ровно пятнадцать лет этот город не слышал голоса Дюррэтюльбагдад. Сегодня вечером он опять услышит его. Я буду петь в честь нашего дорогого гостя!

Из окон особняков и дворцов на берегу лились потоки света, от которого вода искрилась серебряными блестками. Река походила на бок гигантской причудливой рыбы. Плывущие вниз и в верх по реке парусные лодки казались большими белокрылыми мотыльками. С парусников доносились звуки музыки и пения.

Дюррэтюльбагдад наполнила бокалы вином и с улыбкой сказала Фахреддину:

- Мой уд настроен, осталось настроить сердце, - пока оно не захочет, пальцы не смогут заставить струны говорить человеческим голосом. Меня много лет обучали музыке. Не знаю, как считают другие музыканты, а я думаю так: один конец струны уда привязан к сердцу исполнителя. Стоит этой струне оборваться, как уд становится немым, а если даже и говорит, слушатели не получают наслаждения. Мои учителя не объясняли мне этого, но я верю, что иначе не может быть.

Выпив вино, Дюррэтюльбагдад заиграла на уде и запела:

Ночь на Тигре, ты прекрасна, дня светлее ты,

Блеск бокала оттенила радужность мечты.

Музыка и пение на других парусниках тотчас смолкли. Их лодку со всех сторон окружило множество других лодок.

В паузах, когда Дюррэтюльбагдад умолкала, слышно было, как плещется за бортом вода. Из окон особняков и дворцов на берегу выглядывали головы багдадцев. Дюррэтюльбагдад опять наполнила бокалы.

- Пейте, мой ага! - сказала она Фахреддину. - Сейчас я хочу спеть для арабов. Кто знает, возможно, мой голос последний раз звучит над Тигром.

Она снова тронула пальцами струны уда и запела по-арабски.

Когда она умолкла, старый лодочник воскликнул:

- Клянусь Аллахом и святым камнем Каабы, очарование вашего голоса сравнимо лишь с очарованием голоса знаменитой Дюррэтюльбагдад! По вине злодеев мы лишились счастья наслаждаться ее пением.

Старик горестно вздохнул и закашлялся. - Как же это случилось? - спросил Фахреддин у лодочника. Передав руль сыну, старый араб подошел к столу и заговорил.

- Однажды халифу Муттакибиллаху прислали в подарок из Рейского государства несколько девушек. Среди них была одна по имени Дюррэ, которой едва исполнилось четырнадцать лет. Юная Дюррэ была красива, благонравна и жива умом, чем обратила на себя внимание халифа Муттакибиллаха. Призвав к себе сыновей знаменитого, но в то время уже покойного Фенхаса, торговца рабами и владельца заведения "Женский и девичий рай", в котором рабыни халифов и арабской знати воспитывались и обучались музыке, пению и танцам, он приказал им проверить способности молодой Дюррэ. Один из сыновей Фенхаса, которого звали Гарун, был большим мастером в подобных делах. Он начал заниматься с девушкой и через несколько дней сообщил халифу, что у Дюррэ редкий музыкальный дар и прекрасный голос. По его мнению, ни одна багдадская певица не обладала подобным редким, голосом. Услышав это, халиф Муттакибйллах отдал девушку в заведение Фенхаса, приказав обучить ее игре на музыкальных инструментах и искусству пения.