Полившаяся из носа и из рассечённой губы кровь, отрезвляюще подействовала на Монтрея, и бешеная ярость, начала постепенно уступать холодному рассудку. Он отступал, продолжая махать топором, держа врага на расстоянии, и успевал подставить топор под удары Бриана. Но страх, противный и липкий, начал вползать ему в душу. Ну зачем, зачем, он поддался первому порыву, и выскочил из палатки, не надев кольчугу и шлем, и не взял щит? Бриан был моложе и резвее, и мощные удары, идущие со всех сторон, всё быстрее и быстрее окружали его. Монтрей готов был взвыть от досады!

Новый замах топором, уход в сторону, снова удар, и ему удалось срубить край щита Бриана!

Одо зашатался и отступил, слыша торжествующе-победный рык Монтрея, едва успел подставить меч под удар, шедший в голову, и упав на одно колено, крутанув мечом топор, вогнал клинок в живот врага.

Вильгельм де Монтрей замер, хрипя, больно чувствуя, как холодное железо разрывает ему внутренности.

Одо, тяжело дыша, вытащил обагрённый кровью врага меч, глядя на побледневшее, корчащаеся в судоргах лицо его, на кровь хлынувшую из раны.

Монтрей выронил топор, прижал руки к животу, и упал, продолжая хрипеть и сучить по земле ногами.

Собравшиеся вокруг нормандцы, затихли, глядя на произошедшее. А потом, сразу все разом, зашумели и закричали. Одни, одобряли Одо, восхваляя славный поединок, другие, из числа друзей Монтрея, гневно кричали, потрясая оружием.

Рассудил их, предотвращая готовую вот-вот вспыхнуть ссору, оказавшийся поблизости и всё видевший, священник Пьетро Орсини, библиотекарь папы Александра II, отправившийся в этот поход нести слово Божье. Подойдя к телу Монтрея, Орсини, в миролюбимов жесте, поднял вверх обе руки.

– Братья мои, мы все видели, что это был честный поединок, совершённый по всем правилам. Нет вины Бриана в том, что Монтрей вышел на бой не в доспехах. На всё воля Господа! Если суждено Вильгельму де Монтрею быть поверженным, значит, так хотел Бог! Может, есть такие среди вас, кто хочет усомниться в воле Господней?

Таких не нашлось, и особо ретивые, жаждущие отомстить за Монтрея и убить Бриана, быстро попрятали оружие и разошлись.

А Одо, устало пошатываясь, как должное принимал и одобрительный удар в плечо от Таннера, и крики, восхваляющие его, из уст тех, кто недолюбливал Монтрея за грубость и заносчивость.

Глава восемнадцатая

Слёзы градом катились по грубому и мужественному лицу Бьёрна, по шрамам и морщинам, застревая в усах и бороде. Больно было смотреть, как плачет этот сильный мужчина, оплакивая свою любовь. И Одо, Таннер, Симеон, Мустафа, Педро, отошли в сторону. А сердце Бьёрна разрывалось от горя и тоски. Он понимал, не хотел понимать, но понимал, что видит свою прекрасную, нежную, добрую, ласковую, любимую Ламию, в последний раз.

Вот она вышла из крытого возка, доверчиво прислушалась к голосу матери настоятильницы, протянула ей свою руку, и пошла вслед за ней под своды монастыря.

Вчера, когда Ламию окрестили в маленькой часовне при обители, улыбка, первая улыбка за последнее время, милая и лёгкая, озарила её лицо. Все сочли это добрым знаком.

Бьёрн, решил было подойти к ней, посчитав, что всё позади, что рассудок вернулся к его жене, что она узнает его, распахнёт объятия и поцелует, но графиня Руэрга остановила его.

– Не стоит. Теперь она принадлежит только Господу Богу. Только Ему, милосердному Всевеликому Творцу нашему. Он не оставил её в милости своей, принял её под свою защиту и покровительство и одарил её своей благодатью.

Ламия кивком головы, дала понять, что готова принять постриг, и мать настоятельница повелела её готовиться к обряду.

Неподалёку от Бьёрна, привалившись спиной к старому, замшелому камню, сидел нищий, ещё не старый, лет двадцатипяти-тридцати мужик, потирая грязные, всё в коросте, натруженные ноги, бормоча: