Читаем Матильда полностью

Однажды я вот так же лежал в кукурузе, грыз стебелек, как вдруг послышалось громкое шуршание листвы: кто-то шел в мою сторону. Я приподнялся и увидел Матильду. Но это была уже совсем другая Матильда: в белой расклешенной юбке, в кремовой прозрачной блузке, сквозь которую просвечивал кружевной лифчик. В руках Матильда держала небольшую сумку. Все было понятно без слов: ее выписали, она пришла прощаться, она уходила, уезжала, а я оставался.

— О, Ди-има! — произнесла она, опускаясь на колени рядом со мной. — О, мили мой Ди-има!

По ее щекам текли слезы.

Я прижал к себе ее тело, тоненькое, воздушное и уже какое-то чужое, не мое. Но Тильдхен отстранилась, показывая, что нельзя мять ее белую юбку и кремовую блузку.

Она и присела аккуратненько, чтобы не испачкаться. И не делала ни малейшей попытки приблизиться ко мне. Она уезжала, уезжала навсегда — и все мое тело будто парализовало, я не смел пошевельнуться, прикоснуться к ней, я не знал, на что еще имею право, а на что уже потерял безвозвратно.

— Ich will… Я хотель говорить… — начала Матильда, и снова слезы потекли у нее из глаз, она закрыла лицо руками и сидела так с минуту.

Чувствуя, что глаза мои вот-вот тоже окажутся на мокром месте, я попытался отвести от лица ее руки, но она лишь замотала головой и отвернулась.

Прошло еще несколько минут.

Но вот Матильда вздохнула, вынула откуда-то платочек, вытерла глаза, обернулась ко мне.

— Там, — она махнула рукой в сторону желтушного корпуса, — Auto. Мне — ехать гостиница. Я — проститься. — Порылась в сумке, достала бумажку, протянула мне. — Das ist meine Adresse. Du schreiben zu mir… пи-исьмо. Понимать?

Я кивнул головой.

— Мне идти.

Матильда показала на часы и поднялась на ноги. Я тоже встал.

— О-о, Ди-има! — она шагнула ко мне и ткнулась головой в мое плечо. — Я очень жалеть… уезжать. Оч-чень. — Глянула мне в глаза, всхлипнула, повернулась и пошла.

Я смотрел ей вслед. Смотрел, как смыкаются за ней кукурузные стебли, будто она идет по какому-то замысловатому коридору, и невидимые двери, одна за другой, закрываются за нею, и вот последний раз мелькнуло белое, качнулась каштановая копна волос, шорох шагов все тише, тише, и уже не слышно ничего, и опять лишь ветер да отрывистые трели сверчков. Потом где-то фыркнул мотор, хлопнула дверца, мотор загудел ровно, заскулил, скуление его начало смещаться, затихать, пропало, еще раз возникло где-то уже далеко и оборвалось окончательно.

Все.

Я развернул бумажку и прочел написанный по-немецки адрес. Тильдхен уезжала туда, в свой фатерлянд, с каждой секундой все приближаясь к нему и все удаляясь от меня.

Странно как-то: все осталось на месте, вот он я, мои руки, ноги, тело, все те же стебли кукурузы и проса, все так же высится на взгорке желтый дом с крохотными балкончиками, а Тильдхен уже нет и никогда не повторится. И не только здесь, но и в остальной моей жизни. Странно и непонятно. А на душе так пусто и тоскливо. Хоть вой.

Через несколько дней выписали и меня, и я понесся в Мацесту, где была эта самая гостиница, но Матильду в ней уже не застал: уехала. Я вернулся к Таисии Ардалионовне, купался в море, ел фрукты-овощи, валялся на топчане под тентом, рядом были женщины, молодые и не очень, некоторые одаривали меня недвусмысленными взглядами, но меня ни к кому не тянуло, я вообще предпочитал купаться в часы, когда пляжи еще пусты, а остальное время валялся на койке в пустой квартире и читал, читал, наверстывая упущенное.

Иногда меня вдруг что-то подбрасывало — я вскакивал с кровати и садился за стол, клал перед собой лист бумаги, выводил аккуратным чертежным шрифтом: «Tildchen!», и начинал вспоминать, как все оно начиналось и чем кончилось, и медленно рвал листок бумаги на мелкие клочки: писать ей по-русски не имело смысла — она не поймет без переводчика, а переводчик — это уже третий лишний; писать по-немецки — снова погружаться в грамматику, в словари, но вряд ли из этого выйдет что-нибудь путное. Да и зачем?

Недокупавшись больше недели, я сорвался с места и полетел в Москву: юг как-то сразу опротивел мне, я вдруг увидел, что зря трачу здесь время, что вообще это место не для меня, что куда лучше забиться в какую-нибудь тверскую глухомань, пить парное молоко, глохнуть от тишины и пачкать холсты масляной краской.

И на оставшиеся отпускные дни я таки забрался в глухую полузаброшенную деревушку, писал осенние пейзажи, а на их фоне — женщину с черной копной волос, совсем не похожую на Tildchen.

1993–1995 гг.