Читаем Матерый полностью

Да только не пенсией были заняты его мысли, забродившие на вчерашней хмельной закваске. Допустим, лихорадочно размышлял он, брать самую дешевую водку, по двадцатке. Получается сорок рублей в сутки. На червонец - жратвы. Итого полтинник.

Пятьдесят перемножить на триста шестьдесят пять...

Не дали сосчитать. Вежливо повели прочь из кабинета, помогли спуститься вниз по лестнице, потом в машину усадили, потом высадили, и снова - ступеньки, теперь уже ведущие вверх.

Пятью триста - будет полторы тысячи, соображал Пафнутьев. Ежели добавить нолик, а потом еще приплюсовать три сто, то в год выйдет...Что за наваждение? Он с недоумением уставился на драную обивку собственной двери, к которой его доставили безымянные дюжие молодцы, назначенные в провожатые коммерсантом в золоченых очечках. Документики, дядя, напомнили ему. Мы за документиками приехали.

Только и успел Пафнутьев, что опрокинуть по-походному стопочку на кухне, как опять подхватили его вместе с картонкой с кооперативными бумагами, опять усадили в машину, опять повезли.

Из пенсии можно будет платить за квартиру и собирать помаленьку на зимнее пальто. А 18 250 рублей - это святое, это годовой пропиточно-прожиточный минимум. Семидесяти пяти тысяч должно хватить на целых четыре года безбедной жизни, и еще 2000 останутся на черный день. А если сократить расходы на питание до самого минимума, который называется килька с хлебом, то...

При чем здесь театр оперы и балета? - досадливо подумал Пафнутьев, которого снова сбили со счета, предложив живенько выгружаться у знакомого всем жителям города здания, принадлежавшего фирме "Самсон". А когда он сообразил, куда его привезли и зачем, то помчался вперед вприпрыжку, изнывая от желания поскорее обменять пыльный картонный ящик на новенькие бумажные купюры.

К его удивлению, никаких балерин внутри здания не наблюдалось. У здешних лебедушек юбчонки оказались чуточку подлиннее балетных, зато - в обтяжку, на манер гондонов, которыми Пафнутьев в последний раз пользовался лет десять назад. Испытывая от мелькания их попок легкое головокружение и истому, Пафнутьев, как сомнамбула, послушно шел куда говорили и поворачивал где требовалось.

И ждала его комната с обширным черным столом, на который двое провожатых водрузили пафнутьевский короб - такой большой и внушительный в сравнении с брикетиком сотенных, улегшимся рядышком. И сидели в комнате три человека, представившихся Пафнутьеву нотариусом, юристом и бухгалтером. Под их присмотром волеизъявление двух юридических сторон было должным образом зарегистрировано и оформлено.

Все были довольны итогами этой встречи. Даже два молодца среднеазиатской наружности, намаявшиеся с Пафнутьевым и его коробом. Когда им было поручено доставить кооператора домой, они украдкой переглянулись, и один провел ребром ладони по горлу. Пафнутьев этого жеста не заметил, а если бы и заметил, то списал бы на желание молодца поскорее выпить. Сам он ведь прямо-таки изнывал от такого желания.

***

Спровадив кооператора к знатокам законодательства и хозяйственно-финансовых фортелей, Губерман энергично продолжил воплощение в жизнь новых планов. Перед ним вольготно раскинулся молодой, относительно цивилизованный бандит Эрик, порекомендованный Папой в наместники облюбованного поселка.

Эрик вовсе не чувствовал себя в губерманском кабинете гостем. Он никогда и нигде не чувствовал себя в гостях, не чванился, не жеманничал, а просто заходил и садился на самое удобное место. В данном случае было выбрано крутящееся кресло Губермана, нерасчетливо вышедшего из-за стола поприветствовать уважаемого посетителя. Теперь Эрик с явным удовольствием устроил себе карусель - большой мальчик, при всех регалиях, соответствующих его взрослому рангу, вплоть до золотого зажима на воротничке черной шелковой рубахи с латиноамериканской вышивкой. Где-то там, на широкой, но пока не слишком волосатой груди сверкала обязательная цепь-ошейник с массивным христианским символом смирения.

Порой цепь перекручивалась с золотым жгутом, но Эрик стоически сносил неудобства. Этим своеобразным рыцарским крестом он был награжден два года назад лично Итальянцем, надевшим цепь на Эрикову шею и сопроводившим ритуал троекратным лобызанием.

Подчеркнуто мафиозный прикид очень шел этому парню с нервным худым лицом и длинными черными волосами, гладко зачесанными назад. Губерман подозревал, что по телевизору Эрик смотрит не примитивные боевики, а трагические бандитские саги, возможно, даже проливая втайне скупую мужскую слезу, когда герои замедленно падали, погибая от подлых полицейских пуль.

- Срань господня, - произнес Эрик в полном соответствии с видеоканонами. Подумал немного и выругался еще более звучно:

- Шит!

Упоминание круто замешанного американского дерьма означало, что новости, услышанные от Губермана, не вызвали у Эрика ни малейшего энтузиазма.

Он и семерка его бойцов переходили в полное распоряжение этого хитромудрого жида. Папиного любимчика. А тот залепил с ходу: езжай-ка ты, братец Эрик, за город дачки сторожить - там самое для тебя подходящее место.