Очнулась быстро, «чужие» немцы еще гомонили где-то близко, и слышался резкий визг поросенка. Откуда-то снизу доносило поросячий шум, значит, зачем-то на землю скинули немцы с рук украденного кабанчика. «Швыдкое порося, может, вырвалось и тикает», — вяло подумала Ульяна. Почему-то не хотелось вставать с пола, куда сползла по стене, когда ее ударили. — Зачем то порося? Больше всего щемила сердце обида на того, кто ударил ее так сильно и так несправедливо. В этом мире ее бил только родной отец. Те побои давно забылись, будто и не терпела их никогда. От Матвея тоже не помнилось ничего серьезного из семейных скандалов. Случались такие, у кого без свары, тихо-мирно семья живет? То и не семья тогда, где себя никто не проявляет и от своего норова отказался. Лучший ли тот, кто подмял под себя твое? Ой, никто же не знает… Ее сегодня не просто чужой мужик ударил — то немец, вражина, бил!.. Шо им тут, на русской земле, надо? Ульяна стащила с головы черную косынку, растянула на вытянутые руки, долго смотрела на нее невидящими глазами. В дверной проем она выступила из сарая простоволосая, у висков свисали серые паутинки, и на затылке узелок волос растрепался, черная косынка из опущенной руки волочилась по земле, будто ею Ульяна проводила через подворье какую-то черту. А может, через свою жизнь ту черту вдовьим платком прочеркивала и оставила открытой голову, чтоб по-другому видеть и чувствовать мир?

2

Немцы скапливались перед входом в горы, топтались в Псекупской, как топчется воровская шайка, поджидая сигнал главаря, чтоб кинуться на разбой. В станичных подворьях всякую минуту торчала немецкая каска, а то и не одна, от гомона чужой солдатни русской речи не слышно было.

Ульяна и счет вести затруднялась, сколько же у нее сейчас в хате вражьих постойщиков: в летней половине квартировало не меньше двенадцати, в горницу восемь поселилось, в сарае даже толкалось то четверо, то шестеро. Иногда немцы только приходили ночлежниками, а днем толкалась в дверь другая партия. В такой круговерти даже варево на плите нельзя было оставлять — обязательно заглянет кто-нибудь в чугун и ложку свою складную с вилкой крутит над ним.

Пришлось Ульяне взять Митю в свою спальню и класть спать валетом. Мать и сын будто отступили в своей хате и последнюю позицию в маленькой отгородке заняли, окно спальни на глухой стене хаты выглядывало в Холодный переулок, как бойница. А крашеные под пятнистых зверей машины ползли и ползли мимо хаты по Холодному переулку и по ночам светили фарами, как глазищами кровожадных тупорылых чудовищ. Машины были крупными, таких в станице никогда не видали, их было много, казалось, что эта железная звериная сила все уже сокрушила на долгом пути от своего логова и не ослабла, а, наоборот, укрепила мощь попутной добычей, теперь ей ничего не стоит опрокинуть горные преграды и выпить после в свое железное нутро целое море. Не хотелось быть свидетелем того и ходить безоружным около жестокого зверя, готовящегося к прыжку…

С подходом крупных сил немцев обнаглели полицаи. Командовал ими одетый в офицерскую казачью форму бывший школьный учитель Якубский. До войны он ходил по станице в вышитой украинской сорочке с узким ремешком в поясе, походка была у него ровная, твердая, светлые волосы аккуратно зачесаны назад. Со станичниками Якубский тогда разговаривал вежливо, его обхождение бабы своим мужьям в пример ставили: «Наш Геннадий Никифорович всегда чистый та беленький, а с нами за ручку здоровкается, про здоровье спрашивает, про деток, около такого мужчины упасть — счастья другого не надо…» И вот теперь, когда стал предателем, да еще командовал полицаями, станичники узнали, что он был офицером в чине подхорунжего, служил при штабе Деникина.

Были слухи, что скоро на Кубань вернется и сам Деникин с казаками-эмигрантами, генерал Шкуро собирает их в казачий корпус в Югославии, перетягивая на службу немцам и военнопленных кубанцев. «Будут плетки опять гулять по красным спинам! — грозились полицаи. — Мы ще напомним про наше кубанское казачество!..»

Ульяна от таких слухов отмахивалась: «Та, брехуны, осталось их тут в станице полторы неробы, а горло взялись драть за всех казаков. Настоящие кубанские казаки щас бы сами с тех выхлюстней штаны поспускали та плеток по голому гузну добре дали б. Под Кущевкой, Матвий писал, кубанские казаки устроили немецким ворогам добру прочуханку! Ото и напомнили всем, шо казаки на Кубани не перевелись…»