– А вы чем занимаетесь? – спросила она.

– Преподаю.

– Ой, правда? Где?

– В школе Давенпорта.

Девочка так уставилась на меня, словно хотела вобрать меня целиком вместе с моим дорогим костюмом, изящными туфлями и сумочкой из телячьей кожи, висевшей на плече.

– Да, выглядите подходяще. Как одна из них.

– Не понимаю. Что это значит?

Она засмеялась.

– Белая. Богатая. Практически безупречная. Спорить готова, что и IQ у вас сверхвысокий.

– Нормальный. – На самом деле IQ у меня 9,73. Но говорить ей об этом мне не хотелось.

– А я все-таки хочу еще разок попытаться – может, сумею поступить. А потом… я просто не знаю, что будет потом. Раньше я тут работала, – она обвела рукой помещение кафе приглашающим жестом хозяйки, – а несколько месяцев назад меня уволили. Но я по-прежнему тут болтаюсь. – И она снова мотнула головой в сторону стопки книг. – Понимаете, в нашем квартале чтение – занятие не слишком популярное.

Возникла пауза. Я все пыталась отыскать для этой девочки какие-то нужные слова, хотя понимала, что никаких таких слов у меня нет. Наконец я спросила:

– А чем бы ты хотела заниматься в колледже?

– Математикой, – сразу ответила она, закрывая книгу. – Я здорово в математике разбираюсь. Вот спросите меня что-нибудь, что угодно.

И тут у меня зазвонил телефон. Это была школьная секретарша Рита.

– Извини, давай в другой раз, хорошо? Сегодня я ужасно опаздываю.

Девочка недоверчиво посмотрела на чашку, которую я держала в руке.

– Ну да. Я понимаю.

– Извини, – повторила я, действительно чувствуя себя перед ней виноватой – причем во всех отношениях – и понимая, что она мне не верит. Затем быстро встала и вышла за дверь.

Снаружи автоматические уборщики всасывали листья, веточки и мусор, оставленный со вчерашнего вечера студентами колледжа на той стороне Висконсин-авеню. Два автомобиля, владельцы которых забыли о дне уборки улиц, были вынуждены купить проездные билеты. Билеты, разумеется, не бумажные, но в течение нескольких минут сотня долларов переместилась с банковского счета зеленого джипа и еще сотня со счета желтого «Мини-Купера», украшенного гоночными полосками. Монотонно загудела ограда парковки, когда я выехала на проезжую часть; обслуживающий автомат покатился дальше по Висконсин-авеню в поисках очередной жертвы.

Все эти автоматы заставили меня размышлять о том, куда денутся выпускники желтых школ в ближайшие несколько лет, когда последние продуктовые магазины перейдут на автоматическое обслуживание и маленький робот-доставщик фирмы «Амазон» будет гудеть у дверей домов, складывая заказанные свертки на крыльце. Щелчок, жужжание, шлепок. Видимо, это и есть прогресс, и, по-моему, такого прогресса в нашей жизни будет все больше. Как знать, возможно, я еще и пенсионного возраста достигнуть не успею, когда даже преподавание в школах будет автоматизировано.

– Самое главное – это честное соревнование, – вещал Малколм во время своих обеденных выступлений, обращаясь в первую очередь, разумеется, к Энн. – Последовательность такова: ты много работаешь, старательно учишься, делаешь успехи и в итоге получаешь хорошую работу.

Но ведь проблема совсем не в этом; даже младенцу ясно, что число рабочих мест уменьшается, а количество людей увеличивается. Уже свернув на знакомую подземную парковку и притормозив, чтобы очередной автомат смог просканировать данные на мою машину и радостным, но абсолютно нечеловеческим голосом поприветствовать меня: Доброе утро, доктор Фэрчайлд, я все еще думала о том, куда все-таки денутся ребята из желтых школ, которые в ближайшие десять лет станут выпускниками, и что наше государство будет делать со всеми этими людьми, которые ему больше не нужны.

Глава девятая

Школа, где я теперь работала, мало чем отличалась от той, где я училась почти четверть века назад. Те же классы, учителя, ученики и учебники. «Именно ученики, – думала я, раскладывая книги и листы посещаемости на своем рабочем столе и поднимая жалюзи, чтобы из окон была видна хоть какая-то зелень, – почти ничем не отличаются. Ни друг от друга, ни от тех, что были в мое время».

Тогда проблема аутизма так широко еще не ставилась, преобладал вопрос «Что это еще за гребаный аутизм выдумали?», в старшей школе в 90-х куда больше внимания уделялось таким вещам, как аллергия на арахис, непереносимость глютена, право на отдельный туалет для транссексуалов и публичные признания подростков в гомосексуальности. Перемены происходили постепенно, по капле. И я заранее прикидывала, что к тому времени, как мои дочери станут подростками, все вокруг включатся в танец социокультурного многообразия.