Читаем Мастер и сыновья полностью

И зачем этот чудак смастерил себе насест и забрался туда с самой весны? Если б избы своей у него не было или будь он не в полном уме — тогда нечего и голову ломать, а теперь 1

Мастер тоже карабкается по лестнице к Кризасу, и неведомо, как они там вдвоем умещаются. Если увидишь, что сквозь щели скворешни клубится дым, как из овина, — так и знай, что это мастер трубочку покуривает.

Не раз уже Девейкина жена стаскивала мужа с лестницы за ноги, застигнув его в ту минуту, когда он лез к Кризасу.

— Из ума выжил! — кричит она. — Дите малое нашлось! Как раз в твоем возрасте по деревьям лазать, Расшибешься — не стану за тобой ходить.

— А я вот порхну на тебя да заклюю.

— Один дуралей нашелся, за ним и другой… ни то ни се — обезьяны! Над тобой уже люди смеются!

— Где это масло! У коровы меж ног? — огрызается мастер, но все же повинуется старушке и сползает по ступенькам вниз.

Но чуть недоглядела старуха, а отец уже сидит на приступочке у скворешни Кризаса — второй скворушка. А оттуда, недосягаемый, дразнит ее:

— Сливу хочешь? — Обломит сухую ветку и швырнет жене. — Ну-ка, дотянись до меня, еще и грушу дам!

Грозится женщина кулачком, ищет камушек или комок земли потверже, чтобы согнать негодника, попрекает, что он бездельничает, такой он да сякой.

— Эх, вот только языком тебе до меня и дотянуться..

А портной хихикает за спиной у мастера, науськивает друга продолжить занятную беседу со старухой.

Потом они забираются в гнездо. Хоть оба не из толстяков, а приходится стоять, чуть не упираясь друг в дружку животами. Если бы топнуть ногой посильнее — развалился бы Кризасов домик, но пока спокойно ходишь — он держится Одному тут с грехом пополам жить можно: окошко, скамья, столик длиной в шаг. На стенке вырезанный из книги портрет доктора Шлюпаса[4], еще и зайцы из букваря. Давно уже Кризас мечтал построить домик на пригорке или на дереве, а там в час досуга — взял перышко, поскреб затылок, и пиши песни, как Страздас[5]. Эх, была бы у портного сила да столько знаний, как у докторов, да еще если б грамматика не хромала, он бы такие песни сложил — холмы бы паграмантские засмеялись, булыжники б заплясали. И теперь Кризасу есть чем похвалиться, особенно описаниями паграмантских девиц, песней про ощипанного воробья, в котором всякий узнает высмеянного Кризасом волостного писаря. Крепки стихи и про попа, про урядника, за которые, считает мастер, Кризаса запросто прокатили бы до Сибири. Здорово достается в этих стихах всему братству царских начальников. Есть у Кризаса и печальные сочинения — про отрубленную солдатскую руку и про сироту литовскую; мастер, самый жестокий критик портного, называет их заупокойными. Такие Кризасу писать труднее, но зато другие, если надо кого поддеть — сами идут, без иголки, без нитки. Если бы кто спросил Кризаса, зачем он чернила изводит, трудно было бы ему ответить. И сам он не ведает, отчего его к этому делу тянет. Птица-то тоже за свои песни сала в награду не получает, а ведь никто не спрашивает, зачем она щебечет. Наступают такие часы, когда внутри у тебя неожиданно затрепещет грусть, на грудь твою, словно на берег Немана, все накатывается волна-невеличка, накатывается украдкой, ласково, а потом подхватит тебя целая их стайка, и вот уже качаешься посреди водного раздолья. Только раскрывай паруса! В такие минуты и не замечает Кризас, как меняет он иглу на перо, и не успевает себя по бокам хлопнуть, затылок поскрести — а мысль так и льется, слово так и становится плотью. Высунул нос в окошко, увидел поля — протягиваются поля по белой бумаге; приметил стадо овец — подавай их сюда, пускай пасутся! Схватил взглядом белоснежное, как лебедь, спокойно проплывающее облачко, — и сюда его пригнал, и птицу, и все, что ни захочешь, — и все тем же кончиком пера.

А закончил писать — такое чувство, будто после бани, усталость и легкая, и приятная. Еще раз пробежал взглядом по испещренному листку, здесь чиркнул, там чиркнул, где строка вылезла, такая длинная, что единым духом и не выговоришь, ту перышком, словно кнутом — бяшка, в хлев; а где она коротка, к той добавил хвостик, и — черт возьми! — прямо у тебя на глазах этот хвостик зашевелился!

Еще не просох след перышка, а Кризас уже тащит горяченькую стряпню мастеру. Если читает мастер и морщится; стало быть, кисловато получилось; если молчит все время — соли или перцу не хватает; но если уж приятель прервет чтение смехом да еще пихнет песенника в бок — значит, Кризасову стряпню можно подавать на стол хоть самому дворянину Алдадрикасу.

Сколько таких крылатых словечек, песен и припевок портного гуляет по приходу! Пожалуй, не меньше, чем сшитых им пиджаков, сермяг и душегреек. Кто знает об этом, тот приходит к нему с просьбой: сложи, мол, литанию про мою строптивую бабу, сочини заупокойное слово, накатай что-нибудь на свадьбу, пропесочь бессовестного пристава! А если кому надо отправить письмо брату или дяде в Америку — всё к Кризасу.

— Да отвяжитесь вы все от меня! Я не писарь — портной, — отговаривается Кризас.