Читаем Мастер полностью

– Мы были бы вам очень признательны, – сказала миссис Бенедикт, если бы вы просмотрели ее бумаги вместо нас. Ни я, ни моя дочь не отважимся на это, да мы и не сумеем должным образом сосредоточиться. Эта комната кажется мне самым печальным местом на свете.

Слуге было велено ежеутренне растапливать камин в кабинете и спальне Констанс и поддерживать огонь до наступления вечера. Дамы Бенедикт приплывали и отчаливали на гондоле Тито, опекаемые американской колонией, и каждый раз Генри показывал им что-то новое – неопубликованный рассказ, несколько стихов, интересное письмо. Они сошлись во мнении, что даже отрывки надо сохранить, возможно, переправить все это в Америку, где за ними будут присматривать в память о Констанс.

Сам он хотел взять лишь одну вещь на память о ней. Печально и нерешительно перебрав все предметы из коллекции Констанс, он наконец выбрал маленькую картину. Это был пейзаж, изображавший дикую, неукрощенную американскую природу, которую она так страстно любила. Когда он показал пейзаж сестре Констанс, та сказала, что Генри должен непременно взять его себе.

С утра и дотемна он просиживал за ее письменным столом. Всякий раз, проводив мать и дочь Бенедикт до дверей, он подходил к окну и смотрел, как они садятся в гондолу и на глазах оживают, а потом возвращался к столу, к отложенным бумагам, и кое-что сжигал в камине прямо в спальне, а прочее – в кабинете. Он предавал их огню и стоял, глядя, как они превращаются в пепел. А потом перемешивал угли и этот пепел, чтобы их невозможно было различить.

Он не хотел, чтобы странные, загадочные и горькие послания его сестры Алисы к мисс Вулсон стали частью сохраненной для потомков переписки Констанс и чужие люди могли прочитать их. Он даже сам не хотел их читать. Когда, пробегая глазами бумаги, он замечал почерк своей сестры, то откладывал письмо в сторону, холодно и методично, убедившись, что оно спрятано под стопкой других бумаг и не бросится в глаза дамам Бенедикт, если те внезапно появятся. Нашел он и несколько своих писем и, не открывая, отложил конверты в сторону. Ему не было интересно перечитывать их – он хотел их уничтожить. Ни дневника, ни завещания он так и не нашел.

Зато нашел среди прочего недавнее письмо от врача, где обсуждались ее разнообразные хворобы и склонность к меланхолии. Он прочел его ровно до упоминания своего имени и тут же поместил в стопку для сожжения. Все ее литературные рукописи, включая черновики и заметки, Генри отложил в другую стопку – ее дамы Бенедикт отвезут домой.

По вечерам он чаще всего ужинал с родственницами Констанс, заранее устраивая так, чтобы за столом присутствовал кто-то еще и чтобы разговор касался более общих тем, а не причины их приезда в Венецию. Он предпочитал большие компании, так было легче избежать обсуждения той миссии, которую он сейчас выполнял, и тех дел, которые сестре и племяннице Констанс приходилось улаживать. Постепенно он осознал, что Венеция начала их утомлять. Пустые дни, дождливая погода, серость и сырость, однообразие окружения заставило их задуматься об отъезде. А еще он заметил, что с каждым днем друзья Констанс и местное сообщество в целом постепенно утрачивают интерес к ее родственницам. Поначалу все были полны сочувствия и симпатии, но спустя месяц пребывания матери и дочери Бенедикт в Венеции приглашения стали менее настойчивыми.

В такие вечера он охотно уходил из-за стола пораньше, поскольку все понимали сложность и срочность его работы, что освобождало его от соблюдения общих правил. Дамы Бенедикт предоставляли Тито в его распоряжение, если путь до его квартиры был слишком далек. Хотя на нижних этажах Каса Биондетти проживало несколько американцев, включая Лили Нортон, он с удивлением обнаружил, что можно легко добраться до его квартиры на верхнем этаже, не встретив по пути никого из прочих жильцов. Каждый вечер в его комнате потрескивал камин, горела лампа у его кровати, а вторая – на столике рядом с креслом. Комнаты не были роскошными, но при таком освещении их расцветка казалась богатой и насыщенной. Эти апартаменты не принадлежали ни к разряду дворцовых покоев, ни к помещениям для прислуги, а хозяин, весьма жаловавший мисс Вулсон, расстарался для нее в свое время, и Генри было здесь уютно и удобно. На высокой мягкой кровати он поначалу почти мгновенно погружался в глубокий сон и спал без сновидений до самого утра, просыпаясь отдохнувшим и готовым к дневным трудам.

Он с нетерпением ждал вечера. Ему хотелось поскорее вернуться в свое пристанище на Каса Биондетти – и не из-за усталости, не потому, что его утомило общение, а потому, что комната сама по себе излучала тепло, не иссякавшее всю ночь.