Читаем Мастер полностью

– Плохо, выходит, счел, – сказал Прошко. – Столько и погрузили. – Он ткнул толстым пальцем в бумагу на столе. – Слышь-ка, друг, собака, когда нос в говно сунет, он у ней грязный делается. Длинный у тебя нос, Дологушев. Не веришь – в зеркало глянь. У кого нос такой, должен получше смотреть, куда с ним соваться.

Он ушел из барака, но после обеда вернулся.

– Как у тебя насчет бумаг, – спросил он, – отметился уже? Нет – так давай их сюда, я проштемпелюю в полиции.

– Премного обязан, – сказал Яков, – но с этим все улажено. Николай Максимович сам озаботился. Так что вы не извольте беспокоиться.

– Скажи, Дологушев, – спросил Прошко, – почему ты по-русски словно турок какой говоришь?

– А если я турок? – Мастер криво усмехнулся.

– Не больно спеши, а то встречный ветер подымешь. – И Прошко, подняв ногу, громко пернул.

Якову стало так тошно, он даже не мог ужинать. Не гожусь я в надсмотрщики, думал он. Для гоя это работа.

Однако он делал все, как ему было велено. Являлся в барак спозаранок, в четыре часа, мерз и считал кирпичи. И, поглядев днем в барачное оконце, увидев, что грузят, он выходил наружу следить. Он делал это открыто, остерегая воров от воровства. И никто не заговаривал с ним, разве возчик вдруг застынет и на него уставится.

Прошко уже не являлся ежеутренне с докладными, Яков их сам составлял. Канцелярщина оказалась не таким мудреным делом, как он опасался, он вник в систему да и работы было не так уж много. Раз в неделю утром Николай Максимович, мрачнее тучи, приезжал в санях за счетами и наличными, чтобы их отнести в банк, а месяц спустя Яков получил от него длинное благодарственное письмо. «Работа ваша прилежна и плодотворна, как я и предвидел, и я по-прежнему вас облекаю полнейшим моим доверием. Зинаида Николаевна вам кланяется. Она тоже восхищена вашей работой». Больше никто, однако, не восхищался. Ни возчики, ни подносчики не глядели в его сторону, даже когда он с ними заговорит. Рихтер, толстомордый немец, плевал в снег при его приближении, а Сердюк, пропахший сеном и конским потом длинный хохол, смотрел на него, тяжело пыхтя. Прошко, проходя мимо мастера по двору, бормотал: «Шпион поганый!» Яков делал вид, что не слышит. Как бы он взвился, если бы услышал «еврей»?