Читаем Маскарад лжецов полностью

— Даже король не может читать в сердцах человеческих. Быть может, этот рыцарь был недостойный или нарушил обет. Чума — бич Божий, которым он изгоняет из храма распутных и нечестивых. Мы все должны молить святого и праведного угодника Божия Бенедикта о заступничестве. Ты не забыл, что завтра День всех душ? Сегодня будет служба о тех, кто в чистилище. Ты ведь помолишься с нами, брат? Если бедных лондонцев хоронят в неосвященной земле, им особенно нужны наши молитвы.

Если стражников не заботил беглец, то уж тем более не думали о нем немногочисленные путники, нашедшие приют в монастырских стенах. Говорили о дожде, наводнении, чуме и собственных дорожных тяготах, рассказ о которых вновь заставлял вспомнить про дождь. Итак, убедившись, что Сигнус надежно примотал и спрятал под одеждой крыло, а также предупредив его, чтобы не вздумал рассказывать сказки — не ровен час, это напомнит кому-нибудь о преступлении в городе, — мы все, мокрые, продрогшие, изголодавшиеся, вошли в монастырь.

Путников было немного, и мы могли выбирать себе место для сна. В монастыре по крайней мере можно рассчитывать, что постель будет чистая и без блох. Эль тоже оказался добрым, а вот накормили нас скудно: жидкой похлебкой с ломтиком хлеба и, разумеется, без мяса — день был постный. Поднялся ветер, дождь стучал по толстым стенам, и мы почти все радовались, что сидим у жаркого огня.

Адела достала шитье. Они с мужем обменялись заговорщицкими улыбками и кивками, после чего Осмонд встал и начал рыться в вещах. Он выпрямился, пряча что-то за спиной, и поманил к себе Наригорм, а когда девочка подошла, с поклоном вручил ей деревянную куколку. У куклы были искусно вырезанные уши и нос, раскрашенные глаза, улыбающийся рот, розовые щечки и волосы из бурой овечьей шерсти. Даже руки двигались на шарнирах. Чудесная игрушка.

— Адела подумала, что тебе одиноко без других детей, не с кем поиграть, вот я и сделал малыша, чтобы ты его нянчила.

Адела расцвела улыбкой.

— А у меня есть лоскутки, можешь сесть со мной, я покажу, как сшить ему чепчик для тепла, такой же, как я шью моему.

Наригорм, крепко сцепив руки за спиной, смотрела на них обоих без всякого выражения.

— Куколка твоя, бери, — подбодрила Адела. — Будешь ее кутать, укачивать, как настоящего младенчика. Заодно и поучишься. Ты же станешь мне помогать, когда у меня родится маленький?

Наригорм наконец взяла куклу и внимательно осмотрела, водя пальцами по деревянным глазам, сильно вдавливая ногти в нарисованный рот. Потом она вновь посмотрела на Аделу.

— Я буду учиться и ждать, когда у тебя родится малыш. Я позабочусь о них обоих, вот увидите.

Адела и Осмонд переглянулись, словно любящие родители, довольные, что угодили ребенку своим подарком. Однако Наригорм не улыбалась.

Сигнус и Зофиил вышли по отдельности почти сразу после еды. Вскоре меня сморил сон — первый блаженный сон в сухости и тепле за несколько недель. Когда мои глаза снова открылись, ни Сигнуса, ни Зофиила по-прежнему не было. Исчез и Жофре. Впрочем, молодому человеку, любящему развлечения, естественно было отправиться на поиски более веселого общества, если, конечно, такое можно сыскать в монастыре, а вот отсутствие Сигнуса меня встревожило. Неужто он и впрямь решил потребовать убежища? Вряд ли: Зофиил правильно сказал, что на это можно решиться лишь от отчаяния. Да и алтарный колокол вроде не звонил. Скорее всего, сказочник просто решил сбежать, пока Зофиила нет рядом. Коли так, трудно его винить.

Однако у меня тоже имелось одно дельце, и, как ни хорошо было в тепле, пришлось выйти наружу. Серый день быстро сменялся унылыми сумерками, ветер бросал в лицо струи дождя; пришлось мне плотнее закутаться в плащ и бегом пересечь двор. С противоположного его конца мощеный спуск вел в узкий погреб с высоким сводчатым потолком. Одна сторона делилась деревянными разгородками на стойла для лошадей. Над ними были устроены дощатые настилы, на которых ночевали конюхи. Овес, солома и сено хранились на таких же настилах у другой стены, но как же их было мало, а ведь зима еще только началась! Если она будет морозной, то голодать придется всем, и лошадям, и хозяевам. Может быть, молиться следовало не о мертвых, а о живых. Мертвые хотя бы не нуждаются в пропитании.

Несколько лошадей с довольным видом жевали сено, не ведая о том, что готовит им грядущая зима, но в остальном конюшня казалась почти пустой. В дальнем конце громоздились бочки и бочонки. Скупой свет проникал из помещения наверху через два зарешеченных окошка в потолке, но и его хватило, чтобы разглядеть того, кто мне требовался.