Читаем Маскарад, или Искуситель полностью

Появился улыбающийся официант – с улыбчивой бутылкой с вытянутой пробкой, вместимостью с кварту, но для такого случая вставленной донышком в маленькую корзинку из коры, переплетённой с иглами дикобраза, весело раскрашенную на индейский манер. Установив её перед говорившим, он почтил их особенным вниманием, но, казалось, не понимая или же притворившись, что не понимает, стороной с красивой красной этикеткой, приклеенной на бутылку, имевшей заглавные буквы П. В.

– П. В., – сказал он наконец, недоуменно изучая привлёкшую его загадку. – Что теперь означает П. В.?

– Не стоит задаваться вопросом, – сказал космополит серьёзно, – если это обозначение портвейна. Вы разве не заказывали портвейн, неужели нет?

– Почему же, как раз его, именно его!

– Я нахожу, что некоторые небольшие тайны не очень тяжело спрятать, – сказал другой, спокойно скрестив ноги. Эта банальность, казалось, избежала ушей незнакомца, поскольку свою полную бутылку он сразу же протёр несколько болезненными руками и со странным кудахтаньем, словно щебетанием, вскричал:

– Хорошее вино, хорошее вино; разве оно не связано с особо светлым чувством?

Затем, наполнив до краёв оба стакана, подняв один из них, произнёс слова, показавшиеся сильными из-за интонации совершенного презрения:

– Болезнь бывает у тех мрачных скептиков, которые считают, что в наше время чистое вино невозможно купить ни за какие деньги, что почти всё разнообразие вин в продаже меньше того, что произведено, что большинство хозяев баров всего лишь подобно отравительнице Бренвилье, с искусной любезностью портящей жизни своих лучших друзей, своих клиентов.

Тень прошла над космополитом. После нескольких минут удручённых размышлений он поднял глаза и сказал:

– Я долго думал, мой дорогой Чарли, что настрой, под которым слишком многие рассматривают в эти дни вино, – один из самых болезненных примеров желания веры. Посмотрите на эти стаканы. Те, кто подозревает наличие яда в этом вине, будут искать его присутствие и на щеке Гебы. В то же время, касаясь подозрений относительно дилеров и продавцов вина, те, кто лелеет такие подозрения, могут иметь лишь ограниченную веру в человеческое сердце. Каждое человеческое сердце они рассматривают, в большинстве своём, как некую бутылку портвейна, не такого портвейна, как этот, но такого портвейна, который они предпочитают. Особенные клеветники не видят добропорядочности ни в чём, кроме как в святости. Ни лекарства, ни вино в причастиях не избежали такой оценки. Доктора с его склянкой и священника с его чашей они считают одинаково несознательными составителями поддельных смертельных крепких напитков.

– Ужасно!

– Действительно ужасно, – торжественно сказал космополит. – Эти неверующие бьют в самую суть веры. Если это вино, – выразительно держа свой полный стакан, – если это вино с его яркой этикеткой не подлинно, то как быть человеку, чьё обещание не столь привлекательно? Но если вино ложно, в то время как люди истинны, то тогда куда направить сердечное дружелюбие? Надо думать об искренне приветливых душах, пьющих за здоровье друг друга, не подозревая в питье наличия вероломных и убийственных наркотиков!

– Ужасно!

– Слишком ужасно, чтобы быть правдой, Чарли. Давайте забудем это. Ну, вы среди нас двоих в настоящий момент являетесь конферансье, и всё же вы не связываете меня этим обещанием. Я жду его.

– Прошу прощения, прошу прощения, – отчасти смущённо и отчасти для вида поднимая свой стакан. – Я обещаю вам, Фрэнк, всем своим сердцем, верьте мне, – делая глоток, слишком приличный, чтобы быть большим, но который, будь он поменьше, сопровождался бы небольшой ненамеренной кривизной рта.

– И я возвращаю вам залог, Чарли, – сердечное тепло, которое пришло ко мне, и подлинное, как то вино, которое я пью, – взаимно ответил космополит с королевской милостью в своём жесте, выразившемся в полном глотке, закончившемся смакованием, которое, хотя и слышимое, вовсе не было таким уж неприятным.

– Если говорить о предполагаемой поддельности вин, – сказал он, спокойно ставя свой стакан, после чего наклоняя назад свою голову и по-дружески фиксируя взгляд на вине, – то возможно, что самая странная часть тех утверждений, что имеются, – это как своего рода людская молва, в то время как при убеждении, что на этом континенте большинство вин – поддельны, они всё же выпиваются здесь; зрелое вино – настолько прекрасная вещь, что даже частично поддельное лучше, чем никакое вообще. И если люди умеренные убеждают, что таким путём оно рано или поздно подорвёт здоровье, человек им отвечает: «И вы думаете, что я не знаю этого? Но здоровье без радости я считаю скукой; и у приветствия, даже неискреннего, есть своя цена, которую я готов заплатить».

– У такого человека, Фрэнк, должна быть предрасположенность к буйным вакханалиям.