– Но если к смелости проекта будет привнесена соразмерная осмотрительность выполнения, как тогда?

– Почему вы всерьёз полагаете, что ваше всемирное милосердие когда-нибудь придёт в действие?

– Я уверен, что так и будет.

– Но разве вы не можете быть самонадеянным?

– Для христианина вполне подходит говорить так!

– Но подумайте о препятствиях!

– Препятствия? Я уверен, что преодолею препятствия, даже горы. Да, верю в милосердие в мире до такой степени, что, пока нет лучшего человека для этого места, я назначу себя временным казначеем и буду счастлив получать подписки в качестве подарка, который будет посвящён исключению ещё одного миллиона из моего перечня.

Разговор продолжался; человек в сером отстаивал идею благотворительности, которая, помня тысячелетнее обещание, пересекла границы всех стран земного шара, как душа весьма усердного землепашца, раздуваемая предчувствием ближайшего посевного сезона, поглощает его с мартовской мечтательностью у домашнего очага и на каждом кусочке земли его фермы. Была затронута основная струна человека в сером, и казалось, будто он никогда не прекратит вибрировать. Его весьма серебристая речь также для убедительности была дополнена жестами и цитатами из Пятикнижия, от которых гранитные сердца разлетелись бы на осколки.

Поэтому удивительно, что его слушатель, столь же добросердечный, каким он и выглядел, ждал доказательств такого красноречия, хотя и не остался равнодушным к таким мольбам. После дальнейших слов с чувством доброго скептицизма, когда корабль уже пришвартовался к месту предназначения, джентльмен со взглядом, наполовину состоящим из смеха, наполовину из жалости, вложил ещё одну банкноту в его руки, благоволя к последнему только лишь из-за мысли о его энтузиазме.

Глава VIII

Благотворительница

Если алкоголик в трезвом состоянии является самым унылым из смертных, то энтузиаст в рассудительном состоянии покажется совсем уж неживым. И это, без предубеждения, наилучший момент для его восприятия; отсюда если его восторг – это высота его безумия, то его отчаяние – всего лишь противоположность его здравомыслию. Что-то подобное на всеобщем обозрении и произошло с человеком в сером. Общество было его стимулом, одиночество было его летаргией. Одинокий, как морской бриз, дующий за тысячи лиг, он из-за безучастности, как ветеран, не нашёл сокровища, во всяком случае, слишком ободряющего. Короче говоря, предоставленный самому себе, неспособный никого очаровывать дальше своей скрытой лимфатической системой, он спокойно продолжал пребывать в своей собственной атмосфере – неподвижной, смешанной с грустным смирением и скромностью.

Словно безрезультатно кого-то ища, он нехотя подошёл к салону, где сидела одинокая леди, но после нескольких разочарованных взглядов на неё сам присел на диван, производя впечатление подавленного и истощённого скорбью человека.

На дальнем конце дивана сидела пухлая и приятная особа, чей вид, кажется, намекал, что если и есть у неё какое-либо слабое место, то им может быть всё что угодно, но только не её чудесное сердце. Её мрачное платье, абсолютно тёмное, свидетельствовало о том, что она вдова, просто-напросто сломленная своим трауром. В её руке находился маленький позолоченный Завет, который она только что читала. Наполовину закрыв его, она в мечтательности держала книгу, и палец её был зажат на восьмой главе из Первого послания к коринфянам, на той главе, к которой, возможно, недавно обратилось её внимание вскоре после того, как она стала свидетелем сцены с предостерегающим немым пассажиром и его мелком. Её взгляд больше не встречался со Священным Писанием, но вечером, когда западные холмы сияли на закате солнца, её вдумчивое лицо сохраняло свою нежность, пусть и позабыв об учении.

Тем временем, дабы привлечь её взгляд, выражение лица незнакомца стало таким же, как и прежде. Но на него не отзывались. Затем охват её несколько любопытствующего взгляда сузился. Она сосредоточилась. Кроме неприкрашенной доброты, никакого покушения на вежливость в её действиях не проявлялось. Глаза леди заискрились. Очевидно, она уже не оставалась беспристрастной. Вскоре, сделав поклон, низким, печальным, полным уважения тоном незнакомец заговорил:

– Сударыня, простите мою вольность, но что-то есть в этом лице, которое необычайно привлекает меня. Я могу спросить, действительно ли вы – божья сестра?

– Почему… действительно… вы…

Беспокоясь о её неловкости, он поспешил не беспокоить её, но не показал этого.

– Здесь есть хорошее уединение для собрата, – разглядывая яркую парчу леди на фоне салона. – Я обнаружил, что никто не общается по душам. Это, быть может, неправильно, – я… знаю… это так… но я не могу вынудить себя запросто сходиться с людьми в обществе. Я предпочитаю компанию, но тихую, братство или обитель в хорошем месте. Между прочим, сударыня, могу ли я вас спросить, веруете ли вы?

– Действительно, сэр… почему, сэр… действительно… я…

– Вы могли бы вдохнуть веру, например, в меня?