Читаем Маска чародея полностью

Иногда то тут, то там вокруг нас появлялись цапли, словно куски янтаря, тускло светящиеся в кромешной тьме, у них были человеческие лица — лица мужчин и женщин, и все они что-то шептали нам, звали по имени, умоляли — и их голоса, сливаясь, напоминали негромкий свист ветра.

Но в основном мы шли в кромешной мгле совершенно одни. Под ногами я чувствовал холодную поверхность речной воды, но ощущения движения не было, хотя я беспрерывно переставлял ноги.

Мать говорила. Ее тихий голос, доносившийся из тьмы, звучал так, словно она вспоминала что-то увиденное во сне.

Не думаю, что она обращалась ко мне. Она просто рассказывала, вспоминала, облекая свою жизнь в слова, звучавшие как неторопливое журчание ручья: обрывки воспоминаний детства, воспоминаний об отце, обо мне и о Хамакине. Я так и не понял, то ли страшно долго, то ли всего несколько минут она пела колыбельную, словно укачивала меня или Хамакину.

Потом она замолчала. Я потянулся к ней, чтобы убедиться, что она по-прежнему рядом, и ее костлявая рука нашла мою и ласково пожала. Я спросил у нее, что она узнала о Стране Мертвых с тех пор, как попала сюда, и она печально ответила:

— Я узнала, что мне суждено вечно скитаться здесь, на реке, — проводить время в ссылке — здесь нет места для таких, как я, без надлежащей подготовки, без церемоний и ритуалов попавших во владения Сюрат-Кемада. Река определена мне местом ссылки, и я буду вынуждена скитаться здесь, пока не умрут боги и мир не перестанет существовать.

Я заплакал от жалости к ней и спросил, виноват ли в этом отец, и она подтвердила это. Неожиданно она спросила:

— Секенр, ты ненавидишь его?

Я пытался быть откровенным до конца — именно так и протекал наш разговор — но ответа на этот вопрос я так и не смог найти даже для самого себя.

— Не думаю, что он хотел причинить мне зло…

— Сын, ты должен разобраться в своих чувствах к нему. Именно здесь, а совсем не на реке, ты заблудился и потерял дорогу.

И снова мы долго шли в кромешной тьме, и все это время я думал о своем отце и вспоминал свою мать, какой она была когда-то. Больше всего на свете я хотел, чтобы все вернулось на свои места, чтобы все было, как прежде — отец, мама, Хамакина и я в нашем доме на окраине Города Тростников, как в моем далеком детстве. Но, если я и извлек для себя какой-то урок из всего пережитого, то он заключался в том, что наши дни текут и уходят безвозвратно, как Великая Река; в том, что потерянного не воротишь. Я отнюдь не стал мудрее. Я понял очень немногое, но это-то я понял.

Отец, по которому я тосковал, которого мне не хватало, тоже безвозвратно ушел в прошлое. Возможно, он и сам мечтал вернуться туда. Хотелось бы знать, понимал ли он, что это невозможно.

Я пытался возненавидеть его.

В темноте и тишине реки рождалось ощущение, что мы находимся в туннеле, глубоко под землей, но разве мы действительно не находились глубоко в утробе Сюрат-Кемада? Мы шли изо тьмы во тьму без начала и конца, словно по бесконечной темной галерее, не имея ни малейшего шанса найти парадную гостиную.

Так и с нашей жизнью. Так и со всеми нашими делами — подумал я. Все, что мы пытаемся постичь, приходит к нам лишь смутным отблеском понимания, оставаясь во многом тайной.

Так и с моим отцом…

Неожиданно мама взяла мои ладони в свои руки и сказала:

— Мне было дозволено лишь немного проводить тебя, сынок, и мы уже прошли эту часть пути. Я не могу пойти туда, куда не допускаются неприкаянные, где нет для них места.

— Что? Я не понимаю.

— Мне не дозволено пересекать порог дома бога. Здесь я должна проститься с тобой.

— Но ты же сказала…

— Что мы уже давно находимся в утробе зверя. Но лишь подошли к дверям его дома.

Она стала удаляться от меня. Я, как безумный, принялся шарить руками в темноте и вновь нашел ее.

— Мама!

Она нежно поцеловала мои руки, и ее губы так же, как губы Сивиллы, были настолько холодными, что обжигали.

— Но ты герой, сын, ты сможешь сделать и следующий шаг, и еще один. Храбрость и заключается в способности сделать следующий шаг, пойти дальше. Я всегда знала, что ты храбрец.

— Мама, я…

Тут она погрузилась в воду. Я потянулся к ней и схватил ее. Я пытался вытащить ее, но она шла на дно как камень, и мне пришлось разжать руки. Наконец я пришел в себя и понял, что бессмысленно ползаю по ледяной поверхности воды, шаря руками по сторонам, подобно слепому ребенку, потерявшему мраморные шарики на гладком полу.

Я поднялся на ноги, дрожа от холода, и принялся растирать плечи и руки.

Она ошиблась, сказал я самому себе. Я совсем не герой. Я даже не храбрец. У меня просто не было выбора. Сивилла прекрасно понимала это.

И все же мне ни разу не пришла в голову мысль повернуть обратно. Обратный путь был закрыт для меня по многим причинам.

Я хотел было снова позвать Сивиллу, рассказать ей, что опять заблудился. Во тьме я не имел никаких ориентиров лишь ноги подсказывали мне, что дорога пошла под уклон — и не был уверен, следую ли тем путем, по которому должен идти, или возвращаюсь обратно.