Читаем Машинист полностью

— А дозвольте узнать, — вдруг спросил он, — что этому инженеру Стенгаузу, который тормоз-автомат выдумал, памятник где-нибудь поставлен?

— Вестингаузу? Не знаю, кажется, что нет.

— А стоило бы. Через него много людей живыми пооставалось, таких, которым беспременно пришлось бы помирать. Если бы не этот тормоз, так и я, и господин Силенко Андрей Антонович, вон там на уклоне, не доезжая леса, давно бы уже Господу Богу представились. В прошлом году, осенью, в первый день, как поехали зимним расписанием, с курьерским, он тогда здесь проходил, в семь часов утра, а может и в шесть… После дождей, да мороз сразу захватил. Ветер прямо как ножом по лицу режет. Андрей Антонович в шубу закутался, медвежий воротник поднял, папаха на лоб надвинута, только нос виден, да глаза блестят. А у меня и кожуха не было, так я поверх жилетки четыре спинжака надел, а лицо по бабьему шархвом умотал, оно и легче. Сыпем мы это вёрст по семьдесят в час, только рычаг бренчит. Стало рассветать. Завиднелся и лес. Вижу, Андрей Антонович вдруг левой рукой за колонку схватился, а правой папаху придерживает и совсем из будки свесился, вперёд смотрит, голова только от ходу мотается. Потом говорит: «А ну, Федот, глянь-ка и ты на путь, а то у меня глаза от ветру заслезились». Глянул я. Впереди, так саженей за сто, одно место на рельсах будто серой ниткой перетянуто. Может, думаю, это возле барьера дорога так показывается, ну да знаю, будки здесь не должно быть. Может, думаю, путевой сторож лопату или лом положил, а сам отдыхает, так и человека близко нигде не заметно. Хотел я это сказать Андрею Антоновичу, а он как прыгнет к регулятору — трах… и закрыл его, перекрутил рычаг, а потом за тормоз-автомат. Паровоз только дёрг, дёрг, дёрг… Меня на котёл так и бросило, губу до крови разбил. Отпустил он немного тормоз, а потом сразу на всю ручку открыл. Опять так рвануло, что страсть, а паровоз всё-таки двигается. Дёрнуло ещё раз, и стали. Спрыгнул я на землю, смотрю, шагах в двадцати от паровоза поперёк рельсов длинный железный лом проволокой прикручен. Оглянулся на поезд, и кондуктора, и пассажиры тоже повыскакивали. Какой-то старик стоит на ступеньках вагона первого класса в одном белье и сам весь белый как бумага, а из окна, через разбитое стекло, высунулась барышня с голыми плечами, кровь у неё из руки так и льёт. Должно быть, сонная от толчка с верхней полки полетела, да с перепугу в окно бросилась. Андрей Антонович, уже красный весь и без шапки, стоит над ломом, головой качает и смотрит на него, смотрит, будто глазам своим не верит. Вдруг подскакивает ко мне господин из пассажиров, в котелке, штаны на нём широкие, а книзу узкие; снимает котелок, голова у него гладко так выстрижена, и всё он этой головой кланяется.

«- Вы машинист? — спрашивает меня.

— Нет, — говорю, — я машинистом не могу быть, потому я неграмотный.

Он только плечами повёл и опять спрашивает:

— А где же он, где?

— Вон в шубе без шапки стоит.

Тот к нему опять закланялся и руку подаёт: „Я — доктор, — объясняет, и фамилию как-то чудно сказал, — позвольте вас поблагодарить, потому вы и мне, и жене, и стольким людям жизнь спасли… Спасибо вам, спасибо!..“ А сам чуть не плачет. Андрей Антонович от него только всё назад подаётся, а потом как набежит на меня:

— Ты чего смотришь? Бери зубило да молоток, западню эту нужно расклёпывать, а то потом опоздания и лопатой не выберем.

Сняли мы лом, положили к сторонке и место то, где он был прикручен к рельсам, обозначили. Смотрим, и путевой сторож бежит. Понемногу успокоились все. Главный кондуктор всё пассажиров упрашивает в вагоны садиться. Наконец, поехали опять. Андрей Антонович молчит, смотрит на путь и всё вздыхает, всё вздыхает, а после и говорит:

— Ну, если бы мы на этом месте летним расписанием ехали, в два часа ночи, пожалуй и тормоз не помог, не выскочили бы…

— А не выскочили бы.

— Ну, а как ты думаешь, Федот, что это за человек такой должен быть, который решается столько душ погубить?

— Не знаю, — говорю, — должно быть и на человека он не похож.

— Должно быть, — и опять вздохнул тяжко так.

Прибыли на станцию. Сейчас жандарма потребовали. Суета опять пошла. Нас и пассажиров допрашивали. На дрезине, на то место, где лом был, ездили. Протоколы писали. Перед самым отходом поезда приходит к паровозу опять тот доктор, что руку тряс Андрею Антоновичу, и подаёт ему какой-то пакет.

— Вы позволите предложить вам… Собственно не только от меня… Все пассажиры выразили желание… Собрали как знак особой благодарности. Правда, жизни людей дороже денег, но я и жена, мы только вчера повенчались, мы так благодарны вам. Тут всего двести двадцать рублей… Вы, конечно, не откажетесь принять…

И так у него язык заплетается как у пьяного, Андрей Антонович красный такой стал.

— Нет, — говорит, — я не могу. Я жалованье получаю, мне не нужно, да и не за что, я только тормоз повернул.

— Да, но если вы не возьмёте этих денег, вы нас всех так огорчите.

— Хм… Что же мне делать? Не могу… Ну, хорошо, только пусть эти деньги на Красный Крест, что ли, пойдут.