– А то, что ты хоть и стальной, а ржавчина уже есть.

– Слушай, что ты мне нотации читаешь! Наплел тут – собака, ржавчина! – голосом, полным негодования, обрушился он на компаньона. – Предательство! Разочарование! Тебе это знакомо?!

Мишка даже не пошевелился.

– Я ведь детдомовский. Не знал?

Федор смутился и покачал головой.

– Нашел меня в мусорном баке дворник рано утром. Отвезли в дом малютки, потом в детдом, – он рассказывал это спокойно, словно говорил не о себе, а пересказывал прочитанный детектив. – Вот так! Бросили меня умирать. Это как, предательство?

– Думаю, хуже, – Федор поежился.

– А я вот свою мать всю жизнь пытаюсь найти.

– Правильно! Хочешь найти и в морду плюнуть!

– За что? – спокойно спросил Михаил.

– Как за что?!

– Нет, Федь, я ее не для этого ищу, – он залпом, не закусывая, выпил полную рюмку. – Может, надо ей чего, может, болеет? Может, другая помощь нужна?

– Ты с ума сошел? – Федор поперхнулся. – Она тебя?!. А ты ей?!.

– Это ведь как посмотреть. Я вот когда из детдома вышел, комнату в коммуналке получил. Так там одни алкаши и дети их бедные, вечно голодные и избитые, и, несмотря на такое детство, все равно идущие по стопам родителей. Вот так, – он вздохнул. – Может, оставь она меня, ничего путного и не вышло бы, а так…

– Может, ей еще и грамоту дать? – съязвил Федор.

– Может, и грамоту. Только вот что я тебе скажу: никто тебе не друг, никто тебе не враг, но каждый человек тебе учитель! А насчет твоей девочки, – Мишка внезапно вернулся к началу разговора. – Что тебе сказать? – он как-то странно посмотрел на Федора. – Ты, конечно, скотина, ну, да и ей урок. А чтоб не чувствовать себя подлецом, сделай так, чтобы она сама захотела уйти.

– Попробую.

1713 г. Франция. Монастырь бенедиктинок «Святой Терезы»

Монастырь бенедиктинок «Святой Терезы» располагался в пригородах Марселя, куда и отвезла мадам Кольвиль «бедную Эльзу».

Бенедиктинцы – так звали всех монахов, принявших устав Бенедикта Нурсийского. Еще бенедиктинцев называли «черными монахами» по их черной одежде. Со второй половины VI века этот орден сделался самым многочисленным. Правило принимать в орден только дворян в соединении с установившимся еще при Каролингах обычаем раздавать аббатства как хорошие доходные места светским лицам вскоре привело орден в упадок. Но стараниями папы Климента V и отменой ограничений принимать только дворян монастыри потихоньку возвращали свое былое величие и возвращались к более строгой дисциплине.

У мадам Кольвиль не возникло проблем с Эльзой, монастырь постоянно нуждался в «невестах господних», а заодно и в дармовой рабочей силе.

Эльза, не ропща, приняла постриг, новое имя Мария и надела черную одежду как вечный траур. Молчаливая, с красными от постоянных слез глазами, она беспрекословно выполняла любую грязную работу. Вот и сейчас, стоя на ветру, она стирала в ледяной воде грязное белье. Издали за ней приглядывала сестра Кларисса, и хотя прошло уже столько лет после той ее неудачной попытки свести счеты с жизнью, мать-настоятельница все равно велела сестрам не спускать с нее глаз.

«Мать-настоятельницу можно понять, такой поступок несмываемым пятном ляжет на монастырь», – размышляла сестра Кларисса, присматривая за своей подопечной. Она мысленно перенеслась в тот страшный день, тринадцать лет назад.

Новая монахиня сразу же произвела неизгладимое впечатление на всех обитательниц монастыря. Никогда еще сестрам не приходилось видеть такой черной скорби, такого безысходного молчания и безразличия ко всему. Осунувшаяся, с черными дырами вместо глаз, сестра Мария после богослужения подолгу оставалась стоять на коленях, не отводя глаз от Девы Марии.

Сестра Кларисса, келья которой находилась по соседству с жилищем новенькой, чутко спала и по ночам слышала стоны и плач новой сестры. В эту ночь было как-то уж подозрительно тихо. Сестра Кларисса перекрестилась, поблагодарив господа за ниспосланный покой, и уж было совсем успокоилась, как услышала, что соседка нервно вышагивает по комнате.

Сестра Мария тем временем разрывала на куски свою простыню и сплетала из нее веревку. Она устала жить. Этот вечный кошмар, когда она отпускает руку своего сынишки, неотступно преследовал ее. Днем и ночью она видела перед собой глаза Филиппа, полные ужаса, а в ушах звенел его прощальный крик: «Ма-мо-чка! Помоги!» Это была ее вина, ее вечная, нескончаемая боль, и она требовала наказания!

Сестра Мария сделала петлю и привязала конец веревки к оконной решетке. Встав на колени, она возносила последнюю молитву господу.

Сестру Клариссу терзали сомнения и, почувствовав тяжесть на сердце, она зажгла свечу и все-таки пошла посмотреть, что происходит в келье соседки. Решив не стучаться, на тот случай если сестра Мария просто спит, женщина тихонько приоткрыла дверь, но то, что она увидела, заставило ее забыть обо всех предосторожностях.

– Не смей! – во весь голос заорала она и бросилась к сестре Марии.

– Не могу так больше! Не могу!!! – женщина упала на колени и громко разрыдалась.