Читаем Мартышка полностью

Примадонна.

Мартышка.

Комната в Доме ветеранов сцены. (О месте действия этой необыкновенной истории мы догадаемся, может быть, и не сразу, но по прошествии некоторого времени: по обветшавшим на стенах афишам, пожелтевшим фотографиям и экзотическим предметам обихода вроде трюмо, а также звукам, изредка долетающим сюда из внешнего мира.)

Беспросветная ночь. А если говорить точнее – темный промежуток времени перед самым рассветом. В таком вот «последнем промежутке», похоже, и живут, не ожидая от жизни чудес, все постояльцы настоящего Дома. И в этом ничего не могут изменить ни весна, вновь затеявшаяся за окнами, ни уже чуть тронутый ею темный таинственный сад, чье существование выдает шорох промокших деревьев, чертящих что-то в ночи за неплотно прикрытой балконной дверью.

В комнате беспорядок: мебель заметно сдвинута со своих мест, в расстройстве гардероб – брошены как попало несколько платьев и украшения. А в постели у окна лежит постаревшая Примадонна. Ее «респектабельное» лицо, возможно, помнят еще многие: по фильмам и телевизионным передачам, по фотографиям на страницах журналов и газет и афишам на рекламных щитах. Заметно, что она не спит, а, лежа с широко раскрытыми глазами, к чему-то напряженно прислушивается: кого-то ждет? вспоминает? или же ей слышно что-то другое, нам неведомое? Но только она вдруг резко садится в постели и произносит вслух нечто совершенно невозможное, запредельное, лишенное всякого смысла, но полное горького опыта:

– Я мертва!

В результате многолетнего публичного одиночества Примадонне так часто приходилось вести с собой утомительный внутренний диалог, что это, похоже, уже превратилось у нее в привычку. Поэтому нет ничего удивительного в том, что на это ее заявление через некоторое время раздается язвительный ответ:

– Ну да?! Нечего было так напрягаться, двигая мебель, старая истеричка! В таком-то возрасте?!