Читаем Марс, 1939 полностью

– Я открою. – И старо, шаркая беличьими тапочками, мех давно вылез, но они по-прежнему звались беличьими, побрела в прихожую.

– Кто, – спросила вяло, сонно.

– Ремонтники. Соседи жалуются, снизу. Трубу у вас прорвало. – В ночи слышалось ясно, отчетливо, вот если бы не болела голова…

Лернер опустил ноги. Шлепанцы, прячась, уползли под кровать.

Труба!

Вошли не ремонтники. Без любопытства, скучающе, они оглядели спальню – комод, шкаф, будильник, Лернера, кровать, – не выделяя из предметов его. Серые мундиры говорили за себя. Служба защиты.

Замерзло, сжалось сердце, а в голове – глупая мысль: над его столом даже нет таблички. Облегчение геноссе хозяйственнику.

– Гражданка Лернер? Надежда Константиновна?

– Да, это я.

– Вы арестованы по обвинению в шпионаже и подрывной деятельности в пользу врагов государства. У вас есть право на полное чистосердечное признание. Любые попытки действием или бездействием помешать следствию отягчают вину.

Надю? Сердце отпустило, но голову сжали тиски. Надю?

– Я могу взять что-нибудь с собой? Одежду?

– Необходимые вам вещи будут обеспечены государством.

– Володя. – Наконец она подняла лицо, белую, мучнистую маску. – Володя, ты не волнуйся. Я всегда была с Россией, это правда. Всю жизнь.

– Вы решили раскаяться? Очень, очень разумно. Но не здесь. Миллер, Шумахер, отведите арестованную в фургон. – Командир службы защиты ободряюще кивнул Лернеру, признавая его право – быть. – Извините за причиненные неудобства.

Их, командира и подчиненных, осталось четверо.

– Проверьте кухню.

Подчиненные тихо скользнули по коридору. Легкий стук, звон стаканов. Шума не больше чем от кошки.

Командир подошел к полочке с книгами:

– Ваши? Жены?

– Здесь книги только из списка разрешенной литературы.

– А разве бывают иные? Вы одевайтесь, одевайтесь. – Командир вытащил за уголок книгу, полистал. – «Уроки крестьянской войны тысяча девятьсот шестнадцатого года в России».

– Книги принадлежат мне.

– Я вижу, вижу. Дарственная надпись. Вы знаете геноссе Рихтера?

– Близко.

– Да, он очень демократичен, прост с людьми, геноссе Рихтер. – Командир вернул книгу на место.

Подчиненные вернулись:

– Ничего уличающего не найдено.

Командир пожал плечами.

– Я буду вынужден просить вас провести остаток ночи на кухне. Комнаты придется опечатать, а днем эксперты проведут обыск, в зависимости от показаний гражданки Лернер. Вы можете взять личные вещи – одежду, удостоверение. Отнесите ему кресло, – приказал он подчиненным. – Так вам будет удобно.

– Хорошо… Хорошо… – Лернер оставался в пижаме, костюм держал перед собой на плечиках.

– Удостоверение не забыли?

– Сейчас. – Пристроив одежду на кресле, он вернулся в комнату. Пищевая книжка, пропуск на радио, удостоверение личности.

Командир просмотрел их, вернул.

– В порядке. Лист отречения можете занести вечером. – Он подал Лернеру сложенную вчетверо бумагу. – Нас ждут другие дела. Спокойной ночи, геноссе.

Лернер не просидел за кухонным столом и минуты. Из кухни в прихожую и назад, мимо опечатанных спальни и кабинета. Спиртовка, на которой плавили сургуч, горела бесцельно, надо бы загасить, мелькнула мысль, мелькнула и ушла. Сегодняшний день, сегодняшний день. И это – прощание? Взгляд упал на численник, отрывной календарь. Цитата Карла Маркса, восход, заход, на обороте – описание подвига Ганса Брауна, ценой жизни спасшего полковой стяг.

Сегодняшний день?

Он подержал листок над жаром спиртовки.

Всегда с Россией? Что это значит? Надя – шпик, агент охранки? Всегда? И тюремные свидания, и удивительная перемена участи, приезд к нему в ссылку, на Саяны, из уютного захолустья – по заданию?

Через нее проходила вся работа – документы, имена, явки.

Неужели?

Бесконечные мытарства, месяцы, когда в партийную кассу поступали гроши и за каждой монеткой следили десятки жадных, завистливых глаз, следили – кому? Всегда находились обремененные детьми, хворями, только с каторги, всем деньги нужны были в первую, в самую первую очередь, взять что-нибудь на себя, хотя бы на бумагу и чернила, значило вызвать грызню, свару, от него ждали полного, бесплотного аскетизма, самоограничения чрезвычайного, неземного, но даже тогда, в самых стесненных обстоятельствах, Надя устраивала жизнь сносной, находились средства и на квартиру, и на поездки, не говоря о столе и мелочах. Он приписывал это ее таланту хозяйки, умению выгадывать, экономить.

С самого начала?

Всю жизнь?

Листок календаря загорелся. Он отнес его к раковине и держал, пока не опалил пальцы.

Запах гари. Пепел.

Надя часто переписывала набело его материалы для радио, порой меняя слова, целые фразы – «так доходчивее, проще», и он соглашался, не желая обидеть, часто и вправду выходило лучше, слог его был дурен, он знал это за собой. Условный код? Охранке?

Пламя забилось, тихонько фыркнуло и погасло. Выгорел спирт. Где новый достать?

Лернер развернул лист отречения. Стандартная форма, «целиком и полностью поддерживая непримиримую борьбу государства с врагами народа, заявляю…». Формальность. Наивные, глупенькие люди полагают, что красивый жест что-нибудь изменит.