Читаем Марс, 1939 полностью

В музыкальной гостиной он увидел маркиза Бови. Тот сидел у нотного столика, что-то записывая в толстую тетрадь коленкорового переплета. Заметив Алексея, он вскочил, тетрадь с колен упала на пол.

– Добрый вечер, маркиз. – Алексей наклонился, поднял тетрадь и передал ее Бови. – Сегодня все пишут. Даже я. Нашли что-нибудь любопытное?

– Исключительное, ваше императорское величество! Там же, в той книге, – (Алексей заметил, что маркизу не захотелось назвать книгу), – я обнаружил лист с пометками – вот он, я перерисовал буквы. Это, похоже, перевод на русский?

– Церковнославянский.

– Вы не могли бы прочитать? Как это звучит?

– Попробовать можно, но получится ли? Эти слова лишены смысла. Кто-то, может быть сам Иоанн Четвертый, искал верный способ произнести заклинание.

– Да, я так и предполагал. – Маркиз оправился от смущения, сейчас он был с императором на равных. Вернее, он был не с императором, а с коллегой. И славно, подумалось Алексею. – Но для чего? Латынь сама по себе довольно верно воспроизводит звуки.

– До некоторой степени. Полноценного фонетического языка не существует. Не все, конечно, схожи с английским, но искажения присутствуют в каждом из них.

– Но для чего было переводить на… на церковнославянский? Это лишь увеличивает степень искажений.

– Вам, маркиз, нужно поговорить на эту тему с нашими академиками, Павловым и Юнгом. У нас как-то занятный вышел вечерок однажды, мы спорили обо всех этих заклинаниях, магических словах, колдовских заговорах. Господин Юнг считает, что заклинания – вроде кодовой фразы. Знаете, можно человека загипнотизировать, выучить чему-нибудь, например стенографии, но вне гипноза он эту возможность теряет. А ключевая фраза позволяет восстановить навыки, вспомнить, чему обучили под гипнозом. Академик Павлов подобным образом излечил человека с истерической слепотой, случай описан в «Вестнике нейрофизиологии».

– Я не вполне улавливаю связь…

– Юнг предполагает, что человечество как единое целое тоже в определенном смысле страдает истерической слепотой. А заклинание, как ключевое слово, способно на какое-то время снять пелену с глаз. Родовое подсознание, единое для всех.

– И они… пробовали?

– Насколько я знаю, нет. Это ведь так, игра ума, безумные идеи.

– Но все же зачем было переводить с латыни?

– Для того чтобы заклинание испытал другой человек, с латынью незнакомый. Мало ли, произнесешь, а вместо второго зрения и первое откажет. Жрецы свои тайны берегли. Так что – берегитесь, – шутливо предостерег Алексей.

– Вы полагаете, все это – ерунда? – Маркиз уловил настроение собеседника.

– Для тех, кто верит, возможно, и нет. Самовнушение, самогипноз… Знаете, маркиз, я и к обычному гипнозу подозрительно отношусь, кажется – надувают шарлатаны. – Алексей рассмеялся. – Хотя, возможно, я просто ограничен и не способен воспринять новые идеи. Но пытаюсь, даю слово, пытаюсь. – Он вспомнил о поручении отцу Афанасию. Антарктида…

– Есть многое на свете, писал Вильям Шекспир. И многое есть во тьме. – Маркиз закрыл свою тетрадь. – С вашего позволения, я сошлюсь на наш разговор, когда обращусь к господам Павлову и Юнгу.

– Разумеется, маркиз, – согласился Алексей. – А пока не составите ли компанию? Ужасно не хочется чаевничать одному.

– Чаевничать?

– Пить чай. На западной террасе место просто заколдованное – никогда не бывает комаров. Радио послушаем. Идемте, а то самовар стынет. – И он вышел из светлой гостиной навстречу тьме.

22

Потолок уходил ввысь, даже не потолок, а своды, мощные, могучие, каменные, но Вабилов не чувствовал простора, – напротив, казалось, что камень рухнет, задавит.

Ничего, простояла ратуша сколько-то веков (эстонцы любят точность), простоит и сегодня.

Он оглядел зал – поверх бумаг, его речи, четыре машинописных листка, которые Вабилов с профессорской неловкостью устраивал на пюпитре. Принц Улаф, члены Нобелевского комитета, магистрат, дипломаты и даже свой брат ученый – из Юрьева, Упсалы, Пастеровского института и даже, кажется, из Торонто.

Речь. Знаменитая нобелевская речь. Прямая трансляция из зала ратуши. На волне две тысячи четырнадцать метров. Рядом с микрофоном загорелась красная лампочка. Эфир открыт.

Он испугался – свои слова исчезли, спрятались в порыве благоразумия. Как просто – отчитать написанное, выверенное и одобренное.

Лампочка замигала, торопя.