Читаем Марс, 1939 полностью

– Одиннадцатого, как обычно. – Продавец явно обрадовался случаю поговорить. – Мало у вас денег, в убыток почти ездить. Мы с Машкой, – он кивнул на лошадь, – привычные, а машина одного бензина нажгет… – Он и дальше бы развивал тему, но учитель, попрощавшись, отошел, и торговля продолжилась, тихая, смиренная.

Я расстался с ВэВэ, пообещав позже зайти в библиотеку.

Он и библиотекарем был, за мелкие деньги. Никто ничего не читает, но кушать хочется.

Хлебный дух в моем жилье делал его слишком уж обжитым, уютным. Ни к чему это. Прихватив кусок оставшегося, теперь черствого хлеба (конечно же от ВэВэ), я пошел под небо. Англичане, например, уважают пешие прогулки, даже любят. И я полюблю.

Возок, расторговавшись, возвращался в Огаревку.

Куча конских яблок парила. К похолоданию. На Ульяну говно парит – знать, мороз повскоре вдарит. Областная примета.

Поле широкое, дорог много, зачем мне вослед потребкооперации плестись? Я свернул в сторону, повторяя детские стихи: «А посуда вперед и вперед». Часа полтора шел я. Скоро и назад.

Редкие, когда-то просмоленные столбики в рост, ржавые крюки на них. Съелось железо, дерево прочнее вышло. Ограда когда-то стояла. Шипы без розы.

Я обошел невысокий пригорок. Вот тебе и поле. Застарелым чирьяком возвышался на земле колпак-полусфера. Бетон старый, местами проглядывает арматура. Зияющий вход подманивал. Я заглянул. Памятник третьей пятилетки, линия Ворошилова? Внутри было пусто и мерзко, я поспешил наружу. Всей высоты – метра полтора. Впереди – траншея. Похоже на полигон, старый, давно заброшенный. Поваленные набок железные фермы, плешины в траве, спекшаяся земля. Небольшой, в общем, полигончик.

Крохотное озерцо могло быть в прошлом и воронкой, но оно – единственное. Еще пара разрушенных капониров, и самое интересное – узкоколейка. От полигона она шла к югу, там – разъезд Боровой, километрах в двадцати. Пустить поезд нельзя: шпалы вспороты, растерзаны. В войну такое делали при отступлении, на страх врагу. Выжженная земля запаршивела, а восстанавливать, видно, не стали. Я постоял, вспоминая историю с географией. Были здесь немцы, конечно.

Но полигон явно отслужил свое, стал заброшенной пустошью. Кого, что могли здесь гонять? Огнеметные танки, свинтопрульные аппараты? Многое напридумывали шарашкины дети.

Где-то у самого края правого глаза болталось пятнышко, серое, нечеткое. Точно крался, примеряясь к горлу, кто-то быстрый, чуткий – стоило повернуть голову, и пятнышко стремительно отлетало назад, за спину. Старое, нерассосавшееся кровоизлияние в глазу, память о маленьком инсульте, плате за нездоровое увлечение шахматами. Инсультике. Мальчонке.

Попевка невесело ныла в голове, постепенно угасая. Но, словно в отместку, закудахтала курица. Квохтание умиляло до слез – бугры капониров, мертвая земля, ветер тянет едва слышной, но тяжелой химией, а тут курочка яичко снесла. Всюду жизнь.

Курица шумела за бетонным колпаком. Простое яичко или золотое? Полигон Курочки Рябы, и все эти сооружения – для отражения набегов мышки с длинным хвостиком.

– Вы поосторожнее. Манок раздавите.

– Манок? – Я сначала посмотрел под ноги, а потом уж на говорящего. Охотничек, вабильщик. А я губу раскатал на яичко.

– Разве плох? – Он поднял с земли коробочку, нажал кнопку, и кудахтанье прекратилось.

Охотничек хорош, в старом камуфляже, яловых сапогах, но вместо ружья, тульского, ижевского или даже зауэра, – длинноствольная винтовка.

– Петушка подманиваете или лису?

– Любого подманить могу. – Он еще раз нажал кнопку, и кряканье, отрывистое, тревожное, разлетелось в стороны. – Серая Шейка.

– Магнитофон?

– Синтезатор. – Он опять убрал звук. Благословенна тишина, сошедшая на поля Господни.

– Где же трофеи? Бекасы, тетерева, вальдшнепы?

– Не сезон. Иных уж нет, а те далече. Разве что… – Он показал рукой в сторону. – Поглядеть полезно, хоть и не трофей. Во всяком случае, не мой.

Мы шли по нечистой земле, ветер нес в лицо дряхлость и тлен. Сквозняк в спальне старого сластолюбца. Осень без позолоты.

Очередное низкое, вросшее в землю укрытие, а у входа валялась шкура, грязная, раздерганная. Бросил когда-то барин под ноги дорогой гостье, бросил и забыл в упоении жизни.

Мы подошли ближе, запах густел шаг от шага. Это не шкура, это разлагающийся труп.

– Собака? – спросил я.

– Горячо.

– Волк?

– Опять горячо.

– Наверное, крокодил. – Мне не хотелось трогать падаль даже носком сапога. Прилипнет. Запах прилипнет.

– Это помесь. Собаковолк.

– Вроде Белого Клыка?

– Хуже. У Джека Лондона это верное и благородное существо. А на самом деле ненавидит всех – волка, собаку, а больше всего человека. Нет зверя хуже. Одна радость – далеко не размножается. В первом, реже во втором колене бесплоден.

– Откуда же берется?