– Я не шучу. Ты мне так помогла. Скажи, куда ты хочешь поехать. Я настаиваю.

Герда отвела глаза. Она ненавидела слезы, но была угрожающе близка к ним.

– Не знаю. Может быть, в Париж? Там, должно быть, нужны женщины-журналисты без малейшего понятия о моде. Я больше не знаю, где мой дом.

Я обняла ее и позволила расплакаться у себя на плече. Вошла Хайдеде и остановилась, глядя на нас. Посмотрев на нее поверх плеча Герды, я поняла, что нужно делать.

Глава 2

Я села на корабль со своей угрюмой дочерью, сердитой на меня за то, что я разлучаю ее с Руди, бабушкой и Тамарой. Она назло мне липла к Герде, которую я наняла в качестве гувернантки. К моему удивлению, у Герды обнаружился дар унимать мою дочь, когда та начинала капризничать. И вновь, как и с Тамарой, мне пришлось вынудить своего ребенка переносить привязанности на другую женщину вместо меня. Иначе было невозможно. В Америке мне нужен был кто-то, кому я могла доверять, чтобы присматривать за Хайдеде.

Как только Герда приняла мое предложение, я по телефону сообщила фон Штернбергу о своем решении. Последовала долгая пауза, в продолжение которой я не дышала, потом он ответил:

– Шульбергу это не понравится, но что он сможет сделать? Не будет же он вечно держать вас вдали от ребенка.

– Скажите ему, я предприму все возможное, чтобы пресса о ней не узнала, – попросила я, вдруг испугавшись, что ставлю под угрозу свой контракт. – У нее есть гувернантка, и она будет учиться на дому. Возможно, после этой картины мы сможем снять другую, где я сыграю мать, чтобы подготовить публику. Мне только что исполнилось тридцать. Я не могу вечно играть девушек из кабаре.

– Посмотрим, – ответил фон Штернберг.

Пока мы переплывали океан, меня не оставляло беспокойство: действительно ли режиссер согласился или посчитал меня безответственной и дерзкой. К моменту прибытия в Нью-Йорк я приготовилась выдержать атаку – оделась в модные европейские вещи, надеясь отвлечь репортеров. Герда и Хайдеде сошли на берег первыми и на личном автомобиле отправились в отель «Амбассадор». Я появилась часом позже вместе со своим огромным багажом. Фотографы сверкали вспышками камер мне в лицо, взяли в осаду и засыпали вопросами о поездке, но, к моему облегчению, никто не спросил ни о муже, ни о ребенке.

– Не думайте, что они забыли, – отчитывал меня фон Штернберг, когда мы прибыли в Беверли-Хиллз. – Вы могли сбить их с толку, поводив перед их носом приманкой от-кутюр, но кто-нибудь все равно заметит ребенка, который заходит сюда и выходит, тут все откроется.

– Тогда я скажу правду. Хайдеде сейчас не может находиться в Германии.

– Едва ли тут дело в правде. Любящая мать, которая беспокоится о своем чаде, всегда может быть явлена публике в приятном свете, но вот пущенный побоку муж? Не так уж легко.

Фон Штернберг как в воду глядел. Прошло всего несколько дней, и «Лос-Анджелес таймс» опубликовала на первой полосе фотографию, как мы с Хайдеде совершаем покупки в Берлине, их слила «УФА» – компаньон и соперница «Парамаунт», которая рассчитывала через публикацию неблагоприятной для меня информации подпортить мой виртуозно построенный для Америки имидж.

«Парамаунт» мигом взялась за дело, как и говорил фон Штернберг, и начала прясть из соломы золотые нити[57]. Под присмотром моего режиссера была сделана серия студийных фотоснимков меня с Хайдеде в одинаковых бархатных костюмах. Это видимое свидетельство нашего воссоединения оказалось непреодолимым для мельницы сплетен, и даже сама Луэлла Парсонс встала на мою защиту. Однако мой секрет был раскрыт. У Марлен Дитрих есть муж. Студия была вынуждена заявить об этом, чтобы мою дочь не посчитали незаконнорожденной. Он работает в Берлине под покровительством «Парамаунт», но студия надеется вскоре обеспечить его работой в Америке.

Тем временем Хайдеде училась под руководством Герды, которая одновременно исполняла и роль моего секретаря. Я вернулась к работе.

В узком черном платье, в шляпке с вуалью и эгреткой с пером белой цапли у шеи или в шапочке и горжетке из перьев ворона, соблазнительно вьющихся около ее левой щеки, Шанхайская Лилия случайно сталкивается с британским офицером. Он ее неугасшая страсть. Встреча происходит в поезде, петляющем змеей по разорванному войной Китаю.

«Понадобилось больше одного мужчины, чтобы изменить мое имя на Шанхайскую Лилию», – мурлычет она, но ее мужчина – он. Уступка садисту – лидеру повстанцев-коммунистов, на которую она идет ради спасения жизни любимого, возвращает ее, прошедшую полный круг, в объятия офицера.