Великий немецкий канцлер – или как там называется их президент? – по имени Бисмарк одно время работал в России. Как-то раз его карета заехала в грязь, из которой лошади не могли ее вытянуть. Бисмарк начал нервничать, но кучер сказал одно слово, которое изменило судьбу мировой политики. Он сказал: «ничего». Конечно, он имел в виду, что ничего страшного не происходит, но бог его знает, как это слово понял великий немец. Ведь на то он и великий. Бисмарку так понравилось слово, что он сделал его своим девизом, написал на фамильном гербе и вытатуировал у себя на груди.

Ничего.

– Я могу увидеть этого шахтера? – спрашиваю я, протягивая Рустаму папку. Почему бы не познакомиться с парнем, который вызывает у меня чувство, странно похожее на дежавю?

– Конечно, – говорит Рустам. Конечно, этого шахтера можно увидеть. Нет ничего проще. Достаточно прийти на шахту в его смену.

На следующий день я стою перед старыми, обшарпанными воротами шахты и думаю о том, что пройдет еще лет триста, пока Советский Союз уйдет отсюда навсегда. Его ругали за непродуктивность, за низкую производительность, но вот таких обветшалых заводских ворот он – Советский Союз – изготовил огромное множество. Причем кажется, что он изготовлял их уже обшарпанными, потому что новеньких ворот шахты я не видел никогда. Еще он изготовил огромное количество покоробленного асфальта, панельных домов-хрущевок и серых, безвольных людей. Людей, которые живут в этих домах и работают за этими заборами.

– Вот он, – говорит мне охранник и тычет корявым пальцем куда-то в общую массу выходящих после смены шахтеров.

– Николай Сергеевич? – Я догоняю его. – Николай Сергеевич?

Тот поворачивается.

В следующую секунду происходит что-то странное. Я узнаю его, совершенно точно. Эти большие улыбающиеся глаза, выдающиеся передние зубы, четкий подбородок, крупный кадык. Я уже видел его раньше. Где? Где? Где?

– Николай Сергеевич, можно с вами поговорить, две минуты? – Я открываю и сую ему в нос удостоверение.

«Где я мог его видеть? В Днепре, в Донецке, в Кривом Роге? Вообще, на Украине или нет?»

– Конечно. А что такое? Я что-то сделал?

«Может быть, в Москве? Или на юге, в Краснодаре, в Ростове, в Грозном – ГДЕ?»

– Нет-нет, мы ни в чем вас не подозреваем. – Я начинаю нести обычную ахинею о том, что он весь из себя такой ценный сотрудник, и поэтому я обращаюсь именно к нему, но у меня из головы не выходит вопрос: ГДЕ? Откуда я знаю его лицо, его взгляд, его голос – так точно, как будто я говорил с ним вчера?! Я никогда не забываю лиц, и это лицо я совершенно точно где-то видел. Где, где, где?

Этот вопрос стучит у меня в голове, как колеса поезда на стыках рельсов, когда, уже подходя к моменту «если вы вдруг что-то такое узнаете, позвоните, пожалуйста, по этому телефону», я вспомнил.

Я видел его во сне.

Я присматриваюсь еще раз и понимаю, что ошибки быть не может. Похоже на бред, но я уверен на сто процентов, что это так и было.

Великий русский химик Менделеев пытался увидеть какую-то систему в наборе химических элементов. Однажды он уснул, а проснувшись утром, обнаружил бумагу, на которой его почерком сквозь сон была нацарапана таблица. Ночью ему приснилась система, и он поднялся, чтобы нарисовать ее.

Я пожимаю на прощание руку шахтера, и в этот момент у меня звонит мобильный. Шахтер завистливо смотрит на мощный аппарат, который мне выдали в управлении после моего разговора с первым замом. Трубка здоровается со мной голосом отца Василия.

Он кое-что узнал насчет этой девушки, Ханны, хвала Господу. Да, он знает, как ее найти. Нет, он не может мне сказать, откуда он это знает, ведь это тайна исповеди. По крайней мере сейчас не может.

– Я скоро приеду, святой отец, – говорю я.

Может быть, пришло время навестить эту Ханну?

18

Утром в пятницу я проснулся на столе, на кухне у Ханны.

Я лежал на спине, с раскинутыми в стороны руками, свешивающимися со стола. Разводы на потолке, каждый день свежие – из-за того, что крыша не выдерживает таких морозов и начинает протекать, – эти разводы уже добрались до люстры, отвратительной советской поделки, просто стеклянного колпака, на котором нарисованы кичевые цветы. Кажется, под хохлому или петриковку.

Не вспоминайте при мне Петриковку.

Я встаю и начинаю проверять различные части тела. Руки работают нормально. Ноги – нормально. Во рту сухость, но это ведь ни о чем не говорит, верно? Это может значить что угодно – например, ночью было слишком жарко. Тем более что я спал на столе полностью одетым.

На часах почти семь, а это значит, что пора собираться.

Смена заступает в восемь.

Твою мать, где же Ханна?

Я начинаю искать еду – обыскиваю по очереди холодильник, плиту, стол, шкафчики, ящики стола. Ничего, пригодного для того, чтобы съесть его прямо сейчас, на месте, не нахожу. Я могу, конечно, открыть какую-нибудь консерву, сварить риса или макарон – но не буду. Не буду.