В любом случае, я разозлился на эту египетскую суку, отчасти из-за того, что у меня у самого были проблемы, отчасти из-за ее коварства, из-за того, как легко она перекинулась на другую сторону, забыв Цезаря.

И я немедленно написал ей крайне разъяренное письмо, в котором вызвал царицу Египта в Киликию для, так сказать, серьезного разговора. В ходе этого разговора я надеялся стрясти с Египта очень много денег.

И хотя слава сердцеедки следовала за моей деткой по пятам, я был абсолютно уверен в том, что не воспылаю к ней страстью даже при всей моей влюбчивости. Выморочные интеллектуалки не в моем вкусе. Девочка-сухарик, так я называл ее за глаза, когда она крутила роман с Цезарем.

Кроме того, я уже видел ее раньше, и она не произвела на меня должного впечатления.

В любом случае, письмо было резкое. Я и до этого слал моей детке приглашения, ровно такие же, как и всем другим царям и царицам. Она всегда игнорировала их, вежливо, но уверенно.

И только теперь, когда я разозлился, моя детка ответила:

"Если того пожелает повелитель Рима, царица Египта прибудет."

Не больше и не меньше. На листе папируса, пахнущем сладко и горько египетскими маслами, я обнаружил отпечаток маленького пальчика, масляный, пахнущий экзотическими цветами. Я долго изучал причудливые линии в этом отпечатке, валяясь на кровати.

Скорее, от нечего делать, скажу тебе честно, чем от волнения, но я запомнил все эти черточки и пятнышки.

Помню я их и сейчас.

Ну да ладно, я слишком взволнован уже теперь. О, если бы мы оба с ней знали, чем все закончится.

Впрочем, разве не отправился бы я к ней все равно?

Пойду займусь моей деткой и получу удовольствие от своей грядущей гибели, а завтра или, может, к рассвету приступлю к тому месту, с которого мы начинаемся вдвоем.

А тебя я люблю и по тебе я скучаю, и о тебе вскоре тоже будет много и слишком много.

Твой брат, Марк.

Послание двадцать первое: Встреча в Тарсе

Марк Антоний, по привычке начинающий эти письма одним и тем же способом, брату своему, Луцию.

Здравствуй, брат!

Как и обещал, возвращаюсь к написанию письма, знаешь ли, нечасто случается так, чтобы я не потерял мысль, а тут всю дорогу у меня в голове крутится тот день, и он такой яркий, такой явный, такой очевидный. Память услужливо подкидывает детали, и я наслаждаюсь ими.

Но перед тем, как я начну, традиционно хотелось бы сказать тебе что-нибудь мрачное. Ты же не против? Твоя ситуация и так мрачнее некуда, хуже я не сделаю.

Немножко, только-то и всего. Тем более, что тут я буду писать о любви, любовь и смерть связаны друг с другом столь крепко, что их не расцепить.

Да, словом, две мысли, только и всего, я не очень плодотворен на философские измышления сегодня.

Во-первых, печаль самоубийства, помимо, собственно, печали самой смерти, заключается, как по мне, еще и в том, что тебе, самым досадным образом, приходится уничтожать нечто еще работающее. Особенно это грустно, если работает оно без перебоев.

Мне жаль мое бьющееся сердце — я не имею с ним проблем.

Жаль чистую кровь, которая течет по моим венам, она прекрасна, красна и здорова.

Жаль столь выносливый желудок, вот даже так.

Жаль легкие, которые впускают и выпускают из себя воздух беспрекословно, наполняя меня жизнью.

Я вообще очень телесен, и, когда я думаю о смерти, то думаю о прекращении всех этих процессов, о том, что мне придется своей рукой остановить столь прекрасный и совершенный организм.

Ну да, думаю я тогда, прекрасный и совершенный организм, ты мог бы прожить чудную жизнь в мире, где все, а не только ты, лишены разума.

И все-таки, все-таки, разве не страшно убивать себя? Разве не страшно прекратить течение жизни столь ровное и столь сильное? Все равно, что разбить мозаику или уничтожить фреску? Или сжечь поэму, не знаю.

Это все очень любил Клодий. Красавчик Клодий верил в разрушение, которое несет за собой созидание, в невозможность одного без другого. Он, думаю, был рад и умереть, зная, что смерть его тоже положит начало чему-то большему, чем он.

Я взял его смерть и сохранил ее, пронеся через годы, а потом разжал ладонь и выпустил. Его смерть превратилась в смерть Цезаря, а уже она открыла новую эпоху, в которой нет места Республике. Великое разрушение.

Но что-то придет вместо Республики, в это я верю тоже. Что-то, проросшее через Красавчика Клодия, как он и хотел.

Или я придаю это маленькой смерти большое значение? Мне хочется, чтобы и моя смерть несла в себе семя чего-то нового. Клодий, хоть и опосредованно, через меня и мое вдохновение, стал сменой эпох, а во что превращусь я?

Еще представлял свои похороны. Несмотря на то, что написал я в своем завещании, милый друг, я не могу представить их египетскими. Пусть я решил, где буду лежать, в чьей земле, и как туда лягу, но разве приладишь себе новую голову вот так быстро?