Читаем Марья Карповна полностью

– Во-первых, с чего ты так уверен в этом? А во-вторых, что это меняет? Какая разница, где он появится на свет: здесь или там? Мы просто постараемся, пока есть время, выдать Аксинью замуж за какого-нибудь славного мужика из Степанова или из Красного. Она хорошенькая, охотников найдется сколько угодно. Даже с незаконнорожденным на руках. Я даже… может быть… дам ей небольшое приданое… У меня, дорогой сынок, никто не смеет быть несчастным! Достаточно быть послушным – и ты получишь даже больше, чем причитается по твоим заслугам. Все крестьяне в округе мечтали бы принадлежать мне.

Марья Карповна казалась сейчас еще выше ростом, чем обычно, – наверное, оттого, что взгляд и осанка с особой силой свидетельствовали о ее довольстве собой. Внутри у Левушки все опять скрутила ненависть. Халат распахнулся на голой груди, покрытой светлой кудрявой шерстью, которая росла кустиками. Красная феска с черной кистью съехала на одно ухо. Он стал похож на гуляку-неудачника.

– Хорошо, – едва слышно пробормотал он. – Скажу Аксинье, чтобы уехала.

Уладив таким образом дело, Марья Карповна приказала, чтобы к ней немедленно привели Кузьму: она объяснит художнику, как ему следует расписать комнаты. На поиски крепостного отправилась Агафья, счастливая оттого, что появилась возможность наконец исчезнуть отсюда. Оставшись наедине с сыном, Марья Карповна вдруг очень нежно произнесла:

– Понимаешь, сынок, первое время после свадьбы супруг обязан проявлять услужливость и верность. Позже, когда он захочет развеяться, ему многое будет прощено.

Левушка поблагодарил за добрый совет. Когда явился Кузьма с шапкой в руке, Марья Карповна объяснила, чего от него ждет. Художник кивком выразил согласие, но добавил:

– Хорошо, барыня, но не кажется ли вам, что для кабинета лучше бы написать большой портрет Льва Ивановича и Агафьи Павловны? Он бы так украсил…

– Нет! – оборвала хозяйка живописца. – Портреты приносят несчастье. Погляди-ка, что случилось с моим бедняжкой мужем! Всего год прошел после того, как Арбузов нарисовал его портрет, и что? Свезли на кладбище. И собака ненадолго его пережила. Никаких портретов, ясно же говорю! Цветы! Только одни цветы везде! Пойдем – покажу тебе места, которые я для них выбрала, и…

Она остановилась, услышав дикие вопли, доносящиеся из глубины сада.

– Что это? – с ужасом спросил Левушка.

– Ах да, – равнодушно откликнулась помещица. – Должно быть, Осип и Тит разорались, – я приказала их высечь.

Алексей, читавший в своем флигеле, тоже услышал вопли, раздававшиеся в соответствии с ритмом ударов кнута. Он захлопнул книгу, спустился по ступенькам веранды и неторопливо двинулся в направлении конюшни – обычно крестьян наказывали именно там. Когда он добрался, навстречу ему вышли Осип и Тит с согнутыми спинами, на которые были наброшены рубашки, рукава свисали вниз. Оба выглядели веселыми и самоуверенными.

– Это вас только что высекли? – не веря своим глазам, спросил Алексей.

– Нас, – горделиво улыбаясь, ответил Осип. – Нас обоих, Алексей Иванович, кого ж еще?

От тона, каким это было сказано, Алексея передернуло, а Осип, заметив гримасу на лице молодого барина, поспешил уточнить:

– Это было не так уж больно. Жжется немного, но зато кровь начинает быстрее бежать по жилам.

– Тогда почему вы так сильно кричали?

– Так надо, – важно произнес Тит. – Если кричать, все останутся довольны: тот, кого секут, потому что ему от крика легче становится, тот, кто сечет, потому как ему понятно, что хорошо делает свою работу, барыня – потому что благодаря крикам она, даже находясь далеко, знает, что ее приказы выполняются.

– А за что вас наказали-то?

– Да мы поспорили под окнами барыни, – объяснил Осип. – А барыня не любит, когда ее беспокоят. Это правильно. В Горбатове ведь, знаете, никого не наказывают без причины. Каждый получает то, что заслужил. Своей шкурой мы, мужики, искупаем грехи, которые есть у нас на душе.

«Эх, наша вечная Россия, – думал Алексей. – Века проходят, а она все та же… Огромная, простодушная, согнутая спина, под кнутом… примет все, проглотит все, подчинится людской власти как Божьей воле… А я… я пользуюсь несправедливостью этой системы и, критикуя, в душе молюсь, чтобы только не пережить ее…»