Качалов. Это я пока помню. Но что-то ведь вы выписываете тем несчастным, с кем не откровенничали, как со мной?! Выпишите мне препараты, которые выписывали им. Я заплатил за приём. Я имею право уйти отсюда с чем-то, кроме планов на моё будущее, которые вы осмелились построить за меня. Выписывайте!

Синкевич. Хорошо-хорошо! Если вам станет от этого легче.

Синкевич берёт лист для рецептов и выписывает препараты. Отдаёт список Качалову.

Синкевич. Держите! Надеюсь, это поможет вам не унывать.

Качалов. Спасибо!

Качалов встаёт и собирается уходить.

Синкевич. И чаще слушайте музыку, Василий Андреевич! Особенно Моцарта. Учёные говорят, Моцарт улучшает память.

Качалов (равнодушно). Непременно воспользуюсь вашим советом.

Свет на сцене гаснет.

Затем загорается. Синкевич и Качалов стоят на тех же местах, что и до сцены приёма.

Синкевич. Это правда вы? Вы живы. Но как это возможно?

Качалов. Должен поблагодарить вас, доктор, когда после приёма я пришёл домой, я много думал над вашими словами. И, наконец, я принял решение, что вы правы, что следует пожить как следует в последние месяцы и подумать о капитале для родных. Но чего я никогда не собирался делать, доктор, так это сдаваться. Я принимал все препараты, которые вы прописали. Делал упражнения для тренировки памяти. И даже каждый день слушал Моцарта, хоть с вашей стороны это была всего лишь злая шутка; за год прослушал всю дискографию. И, как видите, я живой, в здравом уме и трезвой памяти, стою перед вами и хочу поблагодарить вас за чудесное исцеление.

Синкевич. Но этого не может быть! (Садится за рабочий стол.) Этого не может быть.

Качалов. Что ж, тогда прикоснитесь ко мне, чтобы убедиться, что перед вами не призрак, а вполне живой человек — человек, который не сдался.

Синкевич. Всё это походит на злую шутку. Бог решил посмеяться надо мной. Впервые я набрался смелости сказать пациенту правду и достойно принять смерть. И этот пациент стал первым, кто вылечился от смертельного вируса.

Качалов. (Садится напротив Синкевича.) И всё благодаря вам, доктор Синкевич. Спасибо вам!

Синкевич внимательно смотрит на Качалова.

Эпизод первый

Синкевич. Чем планируете заняться дальше, Василий Андреевич?

Качалов. Вы знаете, я понял удивительную вещь, что как бы я не любил свою работу, жизнь не ограничивается ею. Когда я узнал о своей незавидной участи, я стал по другому смотреть на мир. Каждое утро я добираюсь до школы пешком в качестве гимнастики, а, вот, обратно еду на автобусе. Я ненавижу общественный транспорт, доктор. Вы не представляете, с каким трудом мне давался этот путь от школы до дома после тяжёлого рабочего дня. Эти усталые, недовольные жизнью люди, ютятся в тесном автобусе, хамят, толкаются, ненавидят друг друга. Я смотрел на их лица и видел в них дикое желание, чтобы этот день поскорее закончился. И меня так бесило, что каждый из них живёт от выходных к выходным, вычёркивает из жизни очередной день и даже вечером, оказавшись дома, не наслаждается парой свободных часов, а тратит их, готовясь к очередному рабочему дню. Но самое противное, что я видел в них отражения себя. Я ничем не отличался от них. Но сейчас! Сейчас, доктор, я наслаждаюсь их лицами: такими разными, угрюмыми, но по-своему прекрасными. Я полюбил этот кортеж живых мертвецов, стал запоминать их лица, перекидываться парой слов. И теперь мы уже знаем друг друга: здороваемся, интересуемся, как у кого прошёл день. В это время в автобусе больше не хамят и не толкаются. Мы все чувствуем себя частью большой семьи; и я не преувеличиваю. В конце концов, я вижу пассажиров этого автобуса чаще, чем родных родителей.

Синкевич. Вот, слушаю я вас и удивляюсь: как сильно меняется взгляд на жизнь, стоит человеку приблизиться к смерти. И ненароком задумываешься: неужели каждый человек должен пройти это страшное испытание, чтобы начать ценить жизнь?

Качалов. Ах, как вы ошибаетесь, доктор! В этом мире всё временно — в том числе и благодарность Создателю за второй шанс.

Синкевич. Да что вы?