Читаем Манфред полностью

Кондукатор внезапно развернулся и, даже не глянув в сторону хозяев города, резко приказал водителю:

— Вперед! К машине.

Автомобиль не притормозил у здания Управы на Соборной площади, пронёсся мимо резиденции Гебитскомиссара, где был приготовлен приём в его честь.

Вернувшийся с кладбища Циммерман тоскливо обвёл взглядом зал, роскошно украшенный лучшими цветами, и вздохнул: "Да, скверно. Могут ведь, и турнуть отсюда из-за этого румынского павлина. Тьфу ты! СД совсем мышей не ловит".

Полицаи вытряхнули из часовни весь хлам, но ничего полезного для поиска храбрецов не нашли.

Клара горестно подумала: "После такой пощечины расправа над населением неизбежна".

Перед возвращением в Днепропетровск, Мульде вызвал штурмбанфюрера фон Экке:

— Оставляю вам в помощь моего следователя. Обер штурмбанфюрер Лунде — один из самых опытных моих сотрудников, его распоряжения извольте выполнять незамедлительно! Ваша активность в поисках виновных нашего позора перед румынами будет отражена в его рапортах. Наш агент Мартынов прибудет сюда завтра, своё задание — поиск Сташкова он выполнил с блеском. Учитесь! Обеспечьте всяческое содействие!

Курт фон Экке стоял навытяжку, он готов был на всё, лишь бы избежать отправки на фронт.

Издевательские стишки уже пошли в народ, пересказывались шёпотом друг другу на ухо, поднимали настроение неунывающей молодёжи. Ничего не обнаружив в часовне, гестапо арестовало всех кладбищенских нищих, о чём было доложено Циммерману. Зальцнер позвонил из Днепропетровска как раз в тот момент, когда Клара была в кабинете Гебитскомиссара. Выслушав сбивчивые заверения о том, что посты жандармов усилены и ведутся поиски, Зальцнер заорал из трубки:

— К чёрту! Немедленно поднимите архивы местной газетенки и просмотрите в подшивках: кто из писак публиковал свои стишки при большевиках! Пасквиль на генерала явно дело их рук!

Клара делала вид, что смотрит в окно, стараясь не пропустить ни слова из телефонной мембраны.

"Ах ты! Колю срочно нужно спрятать на Хуторах. Он не успел уехать в эвакуацию, но зато успел сжечь старые подшивки из подвалов редакции. А ведь довоенные газеты наверняка остались в городской библиотеке. Хоть фашисты и сожгли часть книг, многое жители успели спрятать по домам. Пока нет униформы, спрячем Колю среди жандармов и, под видом проверки на Хуторах, перевезём в сопровождении жандармов к надежным людям. Мало ли, кто-нибудь захочет выслужиться и донесёт".

Не уберегли.

Шуть

Местного поэта знали многие. Шуть Николай Иванович родился 25 ноября 1918 года. Николай был известен большинству жителей — в маленьком городке поэты на виду. Четыре месяца подпольщики прятали Николая у надёжных людей. Парня схватили по доносу в декабре 1942 года. В гестапо несколько часов пытали, заставили босиком стоять на битом стекле. Вместе с надрывным кашлем выходила кровь, и, казалось это кровь из раскромсанных ступней.

Глядя в крошечный квадрат окна под потолком, Николай думал: "Ну, что же, многие знаменитые поэты умерли молодыми. Даже странно, мои стихами заполнены листовки, многие догадываются, кто автор, но никто меня не выдал. Всё же люди лучше, чем о них принято думать. Просто сволочи заметнее".

Именно сволочи и предатели были персонажами многих его насмешливых творений.

Николай вздохнул, низко опустил голову. Похоже всё. Нет шансов вырваться из фашистского "профилактория", как цинично называл Экке камеры в подвале гестапо.

Решил напоследок поднять настроение товарищам по камере, негромко прочёл несколько стихов.

Один из парней с разбитой губой пренебрежительно махнул рукой:

— Та-а, стишки. Вот в листовках я помню, какой-то поэт припечатал! Так это да-а!

Мужичок в потертом ватнике оживился:

— Знатно приложил холуёв немецких!

Николай процитировал:

— В текст присяги мы добавим

К мерзкой вашей бумажонке:

«Вас, прохвостов, не оставим,

Выпустим из вас душонки!»

— Во-во! Точно! Там ещё были слова присяги для полицаев!

Николай встал:

— Я буду помогать гнать в рабство

Украинский народ, его детей,

С бандитами, убийцами вступаю в рабство,

Мой долг теперь — пытать и вешать матерей.

— Так… это что? Твои? — ошалело спросил парень.

— Да, — кивнул Николай.

— Братишка, — растроганно пробормотал сокамерник, — дай пожму твою руку.

Люди окружили поэта, жали руку, хлопали по плечу, выражая восхищение. Кто-то вспомнил историю с румынским кондукатором на кладбище.

Подошёл Павел Кузьмич Дахно, обнял. Поэт хорошо знал его по театру.

— А вы … как …?

— Меня выдал Дудка.

— А меня … наверное, кто-то из редакции, впрочем, теперь уже не важно…

После жестокого допроса ноги кровоточили.

"Въелись в тело пыток ножи,

Мучит собачий вой

Родине нужно, чтоб я не жил?

Смерть! Приходи за мной!

В саван белый потом окутает

Мою душу и тело лёд.

Но не сгину я смертью лютою,

Ведь Отчизны тепло сберёг!

Очень больно, и слёз мне не скрыть,

Но я вижу дорогу-беседу…

Нынче можно влюбленному быть

Кроме Родины, только в Победу.