Читаем Мандала полностью

Мне приснилось что-то. Но это были не образы. Это было ощущение. Ощущение взрослости и всеобщего понимания. Ощущения мудрости, которой мне так не хватало. Это ощущение чередовалось со звуками с улицы, которые я впитывал без обработки. И во сне это мешалось в невообразимый опыт. Такого больше не будет. Черт побери, как странно было чувствовать в ту минуту то, что чувствовал я. Это было что-то трансцендентальное, что-то совсем не мирское, но в то же время я почувствовал себя человеком, полным, как никогда.

Ну и пусть.

На деле все правильно. Осознание конечности бытия, разбавленное безответными чувствами. Если я придумал свою скорую смерть, то впереди у меня жизнь одинокого непризнанного гения, человека без стереотипов, грозного циника и мягкого романтика. И противоречие в душе будет двигать мной до самого конца. Но я не хочу, чтобы вы представляли, что я чувствую, слишком больны все эти скупые попытки нащупать то, чего нет. И слишком тягостны мечты.

Сколько великих мертвы. Сколько неизвестных. Я только пытаюсь пожалеть себя. Все это верно. Пытаюсь выпросить у жизни то, что есть у других. Пытаюсь нормализовать свой опыт. Это не я. Счастье универсально. Я его видел. Оно не изменит форму, если я встречу его снова. Жить в постоянном чувственном довольстве — мировоззрение человека бедного и завистливого. Жизнь уходит на то, чтобы стать образцом здравой формы рассудка, и я уверен, что у меня есть все шансы воспринимать действительность абсолютно вопреки возрасту.

2

Сегодня 28 апреля, день ничем не примечательный и вряд ли выдающийся. Стоит отметить, что в троллейбусе я заметил человека в бандане и очках, напомнившего мне Дэвида Фостера Уоллеса. Второй раз за всю жизнь мы пересеклись. Я не уверен, узнал ли он меня, обратил ли на меня внимание в прошлый раз или этот. Я помню, что прошлая встреча с ним зажгла во мне идею писать. И я написал твит (черт побери, как сложен постмодерн в этом веке), твит про писателей, которые не умирают, а подделывают свою смерть и отправляются путешествовать. И твит этот добавила в любимые Лена. Быть может, ей был близок контекст, а может, она просто была в хорошем настроении и пыталась выйти со мной на контакт, спустя полгода, самые тяжкие полгода, самые неопределенные и самые жалкие.

Я обману себя, если скажу, что не испытываю к ней ничего. Пустота, которая образовалась после того, как она исчезла из моей жизни, так кардинально и бесповоротно, до сих пор не заполнилась и вряд ли когда-нибудь заполнится.

Ищу работу, обозван нарциссистом и человеком немного высокомерным. В субботу прогуливался по городу в поисках «Соляриса» Лема, прочесть который хотел исключительно для сравнения с картиной Тарковского. Обход мой затронул три книжных, и в первом я заметил объявление о поисках продавца. Оттуда меня отправили в главный офис, бибколлектор, где сообщили, что начальство заявится только в понедельник. Я прикупил «Бестиарий» Кортасара в глянцевой мягкой обложке и нашел Лема в «Читай-городе», где так же распросил старшего продавца в очках о кандидатах на работу. Ответ не заставил себя ждать, пусть весьма презренно, но мне посоветовали искать ту в разделе вакансий на сайте и как бы между делом упомянули «Шупашкар», в котором планируют в свором времени открыть очередное отделение (неудивительно, с такими-то ценами и ротацией), но об этом я также знал. Знаю, знаю, знаю обо всем, но никому не нужен.

Наступил понедельник. В бибколлекторе я вновь расспросил о вакансии. Из служебного помещения вышла директор, милая красивая женщина, 35—40, со строгими чертами лица и щедрыми иссиня-черными волосами, в оливковом пулловере. Диалог закончился на моем очном образовании, которое вряд ли можно совмещать с работой. У меня взяли телефон и сказали, что позвонят. Я вышел и, выкурив сигарету, смутно понял, что дал неправильный номер — и понимая, что ничего мне не светит, но, утруждая себя вопреки канонам «это вышло не случайно», вернулся и дал правильный. Кого я обманывал?

Простите мне мой сухой язык.

Стоит ли вспоминать ноту, на которой все закончилось? Едва ли. Меня коробит от фотографий того периода. Это бессознательное пытается упрекнуть меня в том, что я не нашел путь продолжить жизнь на той же волне. Коробит из-за осознания того, что я всех предал — при том оставшись в самом проигрышном положении из всех возможных. Но что я могу предпринять? У меня нет ни друзей, ни приятелей по интересам, и едва ли интересы мои сумеют себя очертить. Плыву по самому медленному течению из всех, угрюмо и бесцельно бродяжничаю, пытаюсь пригодиться себе, пригодившись другим. Но кому нужна безвестная сошка, заросший патлами оборотень с маской лица, ничего не выражающего? И в свои единичные походы в университет у меня складывается ощущение, что люди тянутся ко мне (быть может, это просто формальности одиночества), но я не уверен, почему, как я мог сдаться им, на эти сомнительные полтора часа, пятнадцать минут, на день? Что я могу поведать им интересного, что могу рассказать? Едва ли я облегчу их случайную ветренность.