– Ваш – это не лагерь. Это… мамонт! По ошибке существует. Как только узнают, вас разгонят.

– Слушай, П-234, а Министерство госбезопасности есть?

– Оно теперь называется Комитетом, и в нем сидят настоящие ленинцы.

– Есть, значит?

– Но не имеет ничего общего…

– Ну, тогда все в порядке. Скоро понадобимся. Ведите психа в больницу. Слов его всерьез не принимать!

10

В больнице у Гаузе свой закуток, фанеркой от пустой палаты отгорожен. На койке одеяло, райская жизнь, отдых для измученной души. Только окно с решеткой.

Доктор Морозов знакомый, зубы рвет, градусники ставит.

– Здравствуйте, – говорит. – На лекарства не рассчитывайте. Нет для вас лекарств. К тому же нам приказано уморить тебя. Так что готовься. И распишись заранее. Еще бумажка.

Дана в том, что заключенный Гаузе Петр Петрович скончался от диабета в лагерной больнице 1 сентября 1976 года.

Врач больницы,

доктор медицинских наук Павел Морозов».

– Не буду расписываться, – сказал Гаузе.

– Придется, – сказал доктор.

– Ну ладно, – сказал Гаузе.

И на бумажке, сверху, как резолюцию, наложил:

Доктор Морозов расстроился.

– Как же я такую справку людям покажу? Такую справку показать нельзя.

– И не показывайте, – сказал Гаузе. – А почему это мне ваша фамилия и имя где-то встречались?

– А я – человек известный.

– Доктор медицинских наук?

– Это – должность такая. А известен я с иной стороны. Я на папу своего написал. А потом меня кулачье убило. И погиб я героической смертью.

– Павлик! – сказал Гаузе. – Разумеется. Вам памятник на Красной Пресне стоит, к вам пионеров водят.

– Пускай водят, – сказал Павлик. – Вы только резолюцию свою со справки снимите, не могу же я с такой резолюцией вас диабетом уморить.

– Так, значит, и вас не убили?

– Убили, убили. Их как прижали, они во всем и признались. А со мной что делать? Пришлось меня изолировать, чтобы не портить картину классовой борьбы. Только вы не думайте, что я здесь заключенный! Я уже давно выслужился. Чин имею, докторскую диссертацию по медицине получил лично от товарища Бессонова. Скоро обещали академиком избрать.

– Врет он все, – из-за фанерной перегородки донеслось. – Не быть ему академиком. Публикаций мало.

Тут заглянула знакомая – красивая женщина, что доктору ассистировала. Глаза у нее зеленые оказались, зрачок поперек, как у кошки. Злая.

– Там комиссары пришли, – говорит. – Принимай.

За открытой в коридор дверью шли вереницей старики. Двадцать шесть стариков насчитал Гаузе.

– Ну, я пошел, – сказал бывший пионер Павлик Морозов. – Бакинские комиссары пришли, будут от меня лекарств требовать. А откуда я им лекарств возьму?

Не стал Гаузе уточнять, как же комиссары в живых остались. А почему бы им и не остаться?

Опустел закуток. Гаузе решил, что пора ему в борьбу включаться. Ни минуты нельзя даром терять. Некоторые уже его бояться начали. Вот и начнем: постучал он в фанерную загородку. Там кто-то лежит. Больной, но живая душа.

– Вы меня слышите? – спросил.

– Слышу.

– Сталин умер, – сказал Гаузе. – Все лагеря закрыты.

– Ну уж и все, – ответил голос. – Поверить трудно.

– Ваш лагерь – историческая ошибка. Ее нужно исправить.

– Нет, – сказали из-за фанерки. – Нельзя нашей стране без лагерей. Страха не будет. Погибнет без лагерей советская власть.

– В нашей стране восстановлены демократические права граждан. О них печется лично товарищ Брежнев. А о вас забыли. Надо сообщить. Помогите мне. Виновные будут наказаны.

– А кто же виновный?

– Хотя бы начальник лагеря Бессонов, который при мне пытался варварским способом убить героя Гражданской войны товарища Чапаева.

– Ага, еще не помиловал, а уже наказывать собираешься. Вот твоя российская логика. Одних освободить, других засадить. Нет, не выйдет.

Отогнулась фанерка. Видит Гаузе – по ту сторону стоит прибранная койка, на ней – в полном обмундировании, в сапогах лежит полковник Бессонов.

– Вот я тебя и проверил. Псих ты и есть.

Вскочил он на кровать Гаузе и стал его ногами топтать. Давил в болезненные места так, что завопил Петр Гаузе.

Прибежала тут медсестра Полина с зелеными глазами и метнула в начальника лагеря полковника МГБ Бессонова стеклянной кружкой от клизмы. Кружка вдребезги. Бакинские комиссары, что в дверях толпились, – в слезы: только они надеялись, что им клизму поставят, а нет клизмы. Полковник ушел.

Так Гаузе начал в госпитале жить.

11

Ночью в госпитале темно, на окне решетка. Петру Гаузе не спится, голодно, курить хочется. Там, за лесом, люди в театры ходят, БАМ строят, озеро Байкал от загрязнения спасают – свобода! А здесь концентрационный лагерь-Китеж досасывает кровь у невинных жертв – единственное родимое пятно беззакония на всех просторах Родины. И долг Петра Гаузе, коренного русака, сообщить, пресечь и прекратить.

Присел Гаузе к столику, нашел там свою справку о смерти, забытую Павликом Морозовым, написал на ней при свете луны листовку: