С раннего утра мы отправились с ней на Юго-Запад: надо было занять очередь до открытия магазина, получить номерок на ладошку (мне написали номер 802, почему-то я это запомнила) и потом стоять и ждать своей очереди.

Пока мы ждали, Мурочка нежно держала меня под руку и мурлыкала:

— Я просто поражена... Я, конечно, могла предположить, что мне повезет со свекровью, но чтобы так! Я очень счастлива, что Галина Николаевна такая замечательная женщина. Мне жутко повезло, знаешь...

Я знала. Конечно, повезло. Я радовалась вместе с ней, за неё, за себя — в общем, меня переполняли позитивные чувства. Дура юная, не понимала, что всё это говорится специально — для передачи, для ретрансляции. Что там на самом деле думала Мурочка, кто ж знает... И меня она держала под ручку, конечно, не просто так: налаживала контакт. Нужно, чтобы все её любили безоговорочно и никаких сюрпризов в виде не сложившихся отношений с сестрой мужа. Если бы она, балда, знала в тот момент, сколь напрасны её старания. В том смысле, что они совершенно излишни.

Джинсы мы купили (мои первые польские джинсы за 45 рублей! Ура, товарищи!). А дома я тут же, моментально передала Мурочкины слова маме. И та расцвела довольством прямо на глазах.

— Ну, вот и хорошо-о, — очень удовлетворённо протянула мама.

Весьма скоро мама мне призналась кое в чём:

— Я всегда до смерти боялась быть такой же, как все, злобной свекрухой. И давно поклялась себе, что какой бы выбор ни сделал мой сын, я буду хорошей свекровью, любящей, заботливой, понимающей. Я не допущу, чтобы в моей жизни были эти мерзкие распри, низкие и гнусные. Поэтому...

Поэтому — что, мама? Поэтому ты искренне и сразу полюбила невестку? Или поэтому ты сделала такой вид, так сыграла, что все и навсегда поверили в твою любовь? Я до сих пор не знаю ответа на эти вопросы. Но клятву мама сдержала: Мурочка у нас в семье стала главным и самым любимым человеком... навсегда отодвинув меня на задний план жизни.

Для мамы всегда было важнее всего на свете общественное мнение о ней. Как она выглядит в глазах людей. Итак, самое главное, это чт'o о ней говорят. А самые сладкие для неё были бы такие слова: «О, эта женщина особенная! Она — потрясающая свекровь. Таких просто больше нет и быть не может. Она создала необыкновенную семью: там царят мир, согласие, и все друг друга любят». Мама хотела быть лучше всех. Всегда. Во всем. Самой особенной. И сейчас я уже думаю — хотела достичь этого любой ценой...

Мама добилась многого: ею действительно восхищались — и как писателем, и как редким человеком, умеющим строить такие отношения в семье, о которых прочие могли только мечтать. А из своей семьи ей удалось выковать маленькое преданное войско, которое всегда горой стояло за неё и никогда, никогда не выносило никакого сора из избы.

— А разве был какой-то сор? — я просто слышу возмущённый мамин голос. Нет, мамочка, что ты... Конечно, не было. Если не считать «сором» твою неудачную во всех смыслах дочь. Она, безусловно, портила картину.

Не надо было быть вундеркиндом, чтобы понять, как сильно, как безнадёжно я не выдерживала конкуренции рядом с Мурочкой. Эта девушка — воплощение того, что всегда мечтала моя мама видеть в своей дочери. Повторю: испанская школа, золотая медаль, мединститут, круглая отличница, красавица, каких поискать.

— Посмотри на Муру, какая она молодец! — все чаще слышала я в свой адрес. — Как учится и как при этом выглядит!

Я уже училась в своей литературной школе, но эта моя маленькая победа тоже отодвинулась куда-то в тёмный угол на фоне бесконечных Муриных достоинств. Всё чаще я ловила на себе печально-осуждающий мамин взгляд, сравнивающий взгляд. Я уж не говорю о папе... Он тогда вообще голову потерял от невестки, глуповатая улыбка не сходила с его лица, когда он видел её, глаза увлажнялись, очки сползали на кончик носа, будто плавились от восторга. Он просто плыл. По-моему, в тот период он вообще меня не замечал, забыл, что у него есть дочь...

— Мурочка, здравствуй! — мурлыкал он в телефон, когда она звонила. — Как ты, миленькая? Как у тебя дела? Сессия? Ах ты, бедненькая!

Хоть бы раз в жизни он сказал мне, что я — бедненькая, когда я корчилась от тошноты перед экзаменами... Хоть бы раз он проявил ко мне такой же неподдельный интерес, какой проявлял ко всем делам своей очаровательной невестки.

Иногда мне казалось, что меня просто нет, я — фантом, привидение. Меня переставали замечать самые близкие. Ну, брат был занят исключительно молодой женой. Но мои родители? Они тоже были заняты исключительно ею.

Школа юных дарований