Читаем Мама! Не читай... полностью

Когда моя девочка подросла, я была объята страхами за неё до полной паранойи, до дрожи, до паники, до бреда. Это было болезненно, явный перебор. Мне нужен был, как теперь политкорректно выражаются, психотерапевт, а прямо говоря — психиатр. Ведь была б тогда моя воля, я бы водила дочку на коротком поводке и стояла рядом даже во время её пребывания на унитазе. Всегда. Как часовой с ружьём. Лет, наверное, до десяти ей было запрещено одной входить в подъезд, пользоваться лифтом. От подходящих слишком близко на улице незнакомых людей ей было строго-настрого велено убегать без оглядки с криками «Караул! Помогите!» Я — параноик? Да. Даже спорить не буду. Но было кое-что в моей жизни, из-за чего, думаю, любая любящая мать сочтёт мою паранойю почти нормальной...

Жила я в детстве на Бутырке — тот ещё райончик. Не Гарлем, конечно, но близко... Если кто помнит 70-е годы: по вечерам улицы не освещены, фонарей с фонарями не найдёшь, дворы и подъезды темны, как южная ночь без звёзд, и никаких тебе домофонов и кодовых замков. И ещё странная вещь: тогда был, похоже, некий всплеск активности маньяков, эксгибиционистов и просто сексуально озабоченных не вполне здоровых мужиков. Помню, лет, наверное, с семи и недели не проходило, чтобы я не встретила в каком-нибудь углу, в подворотне, ну, в любом укромном местечке, мужскую особь, вытащившую своё хозяйство и старательно дергающего его, глядя на девочек мутным взглядом.

Из музыкальной школы мне чаще всего приходилось возвращаться поздно — часов в семь-восемь, а бывало и почти в девять: как известно, осенью-зимой в Москве в это время уже ночь тёмная. Сначала я ехала домой в переполненном троллейбусе — час пик, усталый, злой народ толпами пытался добраться с постылой работы до своих «хрущобных» квартирок. Транспорт ходил ужасающе, люди висели на ступеньках, двери почти не закрывались.

— Да пройдите же вы вперёд, суки!

— Некуда, козёл, проходить, увянь!

— Вашу мать, двери не закрываются...

— Машина не отправится, пока не закроются двери, — удивительно равнодушным, по-олимпийски спокойным голосом говорил водитель в микрофон.

Так и ехали — в тесноте и в обиде. И очень даже нередко ко мне пристраивался какой-нибудь выродок и начинал щупать мои ноги, норовя залезть под пальто. Будучи до ужаса закомплексованной, стыдливой и не готовой к таким вещам девочкой, вместо того, чтобы орать изо всех сил, драться и обращаться за помощью ко всем окружающим, я, сжав зубы, сдерживая слёзы ужаса и с выпрыгивающим, оглушительно стучащим сердцем, молча, как сапёр на разминировании, отчаянно протыривалась сквозь толпу, пытаясь «убежать»...

— Мам, — жалобно скулила я дома. — Опять меня щупали...

— Боже, какой кошмар! — всплескивала руками мама и горестно качала головой. Папа не реагировал вообще.

Каждый вечер после троллейбуса я с ужасом подходила к нашему двору, гадая: удастся мне проскочить до своего самого крайнего подъезда целой и невредимой и что меня ждёт в самом подъезде? Но ни разу домашние не вышли меня встречать, хоть я постоянно и говорила, что боюсь.

На первом этаже нашего дома располагался винный отдел гастронома «Восход». Поэтому мой подъезд был бесплатным туалетом для всех соображающих рядом на троих. В лифтах всегда плескалась моча по самую щиколотку. Чтобы доехать до своего этажа, нужно было приподнимать брюки и ещё затыкать нос, потому что дышать было совершенно невозможно. Лампочки чаще всего в подъезде не горели, а порой и лифт был черной зловонючей кабиной пыток. Но это хотя бы не угрожало жизни...

Однажды случился настоящий кошмар. Я возвращалась поздно, следом увязалась Рожа, которая зашла за мной в подъезд. Я знала, что нельзя заходить с «этим» в лифт и даже не стала подходить к нему, а сразу бросилась к лестнице (а ведь всё происходило практически в полной темноте — все лампочки были выбиты или вывернуты подчистую!). На втором этаже я поняла, что совершила трагическую ошибку: Рожа тоже пошла за мной на лестницу. Путь к отступлению был отрезан... Десять этажей я практически бежала. Когда я влетела на свой этаж и оказалась в тамбурном междверьи, Рожа набросилась на меня сзади... В тот раз я отбилась от него с помощью портфеля, он смог «всего лишь» общупать меня всю. Я навсегда запомнила эти воспаленные красные глаза и противную белую, как мел, морду...

А ровно через неделю в собственном подъезде изнасиловали и убили мою одноклассницу. Ей было тринадцать лет.

Когда я ставлю себя на место своих родителей, то понимаю, что после всего этого не то что музыкалку отменила бы навеки, но постоянно встречала и провожала бы свою дочь вплоть до замужества, да еще снабдила бы её ножом или молотком каким-нибудь. Или любой ценой достала бы какой-нибудь газовый баллончик (не помню, появились они тогда уже в мире или нет).

Но в нашей семье отношение ко мне не изменилось. Никто не взволновался, не побежал в милицию, меня не инструктировали, как себя вести в подобных ситуациях, ничем не вооружили и уж тем более даже не подумали забрать из музыкальной школы, пусть хоть весь мир рухнет!