Читаем Малюта полностью

И сидел я за дубовым огромным столом, на дубовых, грубо тесанных скамьях, а напротив сидел Малюта и, подперши ладонью щеку, смеялся злыми глазами.

У Малюты кафтан золотом шит, и блестит то золото, как рыжая его борода. У Ма- люты сила велика, темные воины зла и лютой ненависти свищут-рыщут по родной земле. Хлопнет Малюта в ладони - заводите, девки, хоровод, гляну я, какая из вас краше, чтобы ночь одному потом не коротать. Пойте, девки, про долю горькую, про страх неизбывный и печаль на Руси - здесь Малюта, жив Малюта, пойте ему, девки, любо-дорого послушать обо всем, что натворить успел - по собственной охоте да во славу государеву и царствия его.

А не понравится что, так уж пеняй, брат, на себя. Свистнет воздух, сверкнет хо­лодной молнией топор и опустится, так что и крикнуть не успеешь, на буйную головушку, и падет она, дурная, с плеч долой.

- Пей, парень, пей!

Малюта смотрит и не боится - а чего ему бояться: Малюта был, Малюта есть, Малюта будет - во веки веков, он живее всех живых, да разве можно без Малюты, разве можно без опричнины - во веки веков?!

И радостно, и жутко - вот ведь как.

- Эх, парень, темное время - раздолье для Руси. Она впотьмах - главнее всех. Страшнее всех. Ты живешь, когда чуток светлее станет, да и то - лишь рассвет, только-только забрезжило. А на рассвете мы знаешь сколько убивали? Охо-хо!.. Русь молчит, боится топора, боится слово сказать, да и говорить, по правде, мало кто умеет. Нечего сказать и - незачем. А коли уж заговорят, то мигом - либо к топору зовут покорных смердов либо батюшке-царю топор суют: мол, наводи порядок, времечко приспело. Сами влезть на плаху норовят. А нам-то так спокойней. Да уж. Спит Русь, парень, крепко спит, неведомо, когда проснется. Вот и хорошо, что спит, а то бы много бед на свете понаделала. Куда как больше, чем теперь. Злая страна. Проснется ненароком - тут и опричнине конец, да и Малюте - тоже. Ибо в новой, несказанной лютости нужда возникнет. А тогда другим найдется работенка, жадным и голодным. На Малюту злым. Жаль тебе было бы Малюту, а, парень?

Тени по углам - живые тени, что не так - в момент уволокут, а там - вестимо: поминай, как звали.

- Жаль. Ей-богу, жаль.

- А ты умный, парень, хитрый ты. Пей, пей, не бойся, за мое здоровье!..

Хороводы водят, песни поют, свечи еле теплятся. Кругом - темнота и тишь.

Глушь.

- Слушай-ка, парень. Как звать тебя?

- Андрюшка. Своромеев.

- Так вот что я скажу тебе, Андрюшка. Зело ты подсобил мне нынче. Приютил, накормил, обогрел. Гнались за мной недруги проклятые. Кабы не ты, конец Ма- люте бы пришел, и за то тебе - великое спасибо. Завтра поутру встану - и в путь. Соберу силу бедовую, опричнину удалую, хозяином буду - на все времена. Ты послушай-ка, парень. Мне ты подсобил, да на себя беду накликать можешь. Так что тихо сиди. Жди письмеца моего, я там все поясню. А пока ступай-ка в сени, дверь открой, да пошире - душно что-то.

Я встал из-за стола и пошел. Но в сенях споткнулся и упал, и подняться уже не сумел - так и остался лежать, пока солнце не взошло.

А утром, разлепив неподатливые веки, я увидел, что лежу у себя дома, в по­стели; все тело надсадно ломило, словно свалился я этой ночью - или еще раньше, вечером - с крутой длинной лестницы и катился по ней, считая ребрами ступени, до самого конца.

Я не помнил, как вышел из ресторана, как добрался домой, лишь сознавал, что по- свински напился, и еще в голове, точно муха в пустой банке, крутилось и жужжало имя - Малюта, Малюта, ах, будь ты неладен!..

Я закрыл глаза, чтобы не видеть коптящие небо трубы с осточертевшим ло­зунгом, тяжело поднялся и прошлепал на кухню напиться воды - во рту саднило и горело, будто бы и вправду накануне крепко перебрал, - и снова тяжко рухнул на кровать. Сон всё не шёл из головы.

Конечно, я не мог не понимать тогда: всерьез воспринимать такое - неразумно. Но ведь, что ни говори, меня тогда предупредили, попытались, приголубив, напугать, а я не камикадзе, даже просто не смельчак.

***

Память хранит события нашей жизни, хранит и сны - как некую иную реальность, а подчас как вторую, параллельно прожитую нами жизнь. Изредка я вспоминал Малюту, но уже без прежнего волнения. Да, образ потускнел, размылся, мне ка­залось - навсегда. И мог ли я предположить, что через много лет в подробностях припомню этот сон - при обстоятельствах совсем иного свойства!..