Читаем Малинче полностью

Правда, это особое положение Малиналли было уязвимым. В любую секунду все могло измениться. Даже жизни ее теперь угрожала большая опасность, чем раньше. Рабыню никто не стал бы убивать без причины: служанка нужна живой, а не мертвой. Другое дело — теперь… Лишь победа испанцев даровала ей жизнь и свободу. Мучимая сомнениями, Малиналли все же не переставала убеждать себя в том, что никого не предает, что испанцы и вправду посланники богов, а их появление предшествует возвращению Великого Господина Кетцалькоатля в этот мир. Больше того, она уверила себя, что Кортес — не кто иной, как временное воплощение великого почитаемого бога, последнее перед появлением Кетцалькоатля на земле в своем истинном обличье. Малиналли знала: лишь она сама решает, что говорить и о чем умолчать, что утверждать и что отрицать, что объявить во всеуслышание и что оставить в тайне. Это заставляло бешено биться ее сердце. Она прекрасно осознавала всю свою ответственность и всю тяжесть и непоправимость последствий, если вдруг ее решение окажется неправильным. Речь шла не просто о том, чтобы заменить одно слово или имя другим, а о том, что любое такое слово, выбранное случайно или преднамеренно, могло полностью изменить смысл сказанного. Произнося слова человека на другом, неведомом ему языке, Малиналли легко могла что-то недоговорить, что-то оттенить, да и вообще вложить свои мысли и слова в сказанное другим человеком. Вмешавшись, навязав свои речи слушающему, она вторгалась туда, где дела вершат сами боги. Одна мысль об этом повергала Малиналли в ужас. Стоило позволить себе такую дерзость, как боги, прогневавшись, покарали бы ее, и это наполняло сердце девушки страхом. На время избавиться от этого ужаса было довольно легко: нужно было всего-навсего переводить как можно ближе к сказанному, не давая себе возможности вложить в чужие слова свои мысли и соображения. Но если переводить речи Кортеса и других испанцев слово в слово, так, как они звучали на самом деле, то посланцы императора Моктесумы начнут сомневаться — точно так же, как и она сама, — в том, что испанцы — это посланники Кетцалькоатля. Если сомнение западет в их души, если оно пустит корни и укрепится, то испанцы, и она сама вместе с ними, будут уничтожены в мгновение ока. Малиналли все время металась между двумя возможностями, двумя ответами на вопрос: она то пыталась верно служить богам, как можно точнее и беспристрастнее исполняя ту роль, которую они ей предназначили в этом мире, то вдруг начинала следовать своим собственным инстинктам — земным, примитивным, изначальным — и старалась добиться того, чтобы каждое ее слово, каждый жест, каждое действие обретали то значение, которое вкладывала в них она сама, Малиналли. Такое поведение боги, несомненно, могли расценить как мятеж, как вероотступничество, и страх перед их гневом постоянно сжимал сердце Малиналли. Она страдала и терзалась, но не могла найти иного — третьего, объединяющего в себе оба предыдущих, решения.

Тревога и чувство вины терзали вот так же еще одного человека — великого императора Моктесуму. В душу могущественного земного властителя закрался страх. С дрожью в сердце ожидал император, когда на него обрушится гнев богов, оскорбленных тем, что мексиканцы разрушили великий город Тулу и на этом священном месте, там, где стоял главный храм Кетцалькоатля, стали приносить человеческие жертвы. Раньше, в бытность Тулы столицей тольтеков, боги не требовали от своих земных служителей человеческой крови. Им было достаточно того, что Великий Господин Кетцалькоатль возжигает новый огонь и проходит вместе с солнцем по небесному своду, удерживая мироздание в гармонии и равновесии. Раньше, еще до победы мексиканской империи, солнце не питалось человеческой кровью, не требовало ее. Великая вина Моктесумы, камнем висевшая у него на шее, заставила императора поверить в то, что наступил час расплаты и что появление испанцев означает закат… нет, даже не закат, а конец его империи.