Читаем Мальчик с Нарвской заставы полностью

В ту самую ночь, когда мой отец вместе с солдатами закапывал ящики с винтовками, я тоже находился на пустыре. Я сидел, притаясь, в старом, полуразрушенном сарае и видел все. И слышал тоже все.

Я попал ночью на пустырь из-за своего зуба.

В те времена многие из рабочих ребят были неграмотными и верили в разную чепуху. Какая-то вздорная старуха сболтнула нам, мальчишкам, что если в полночь тайно от всех закопать в землю в пустынном месте свой выпавший или выбитый зуб, то все остальные зубы вырастут такими крепкими и острыми, что ими можно будет перекусывать даже гвозди.

И так случилось, что у меня в это время оказался как раз такой зуб. Его можно было считать одновременно и выпавшим и выбитым. Он у меня сильно шатался, и, когда во время игры один из приятелей нечаянно двинул меня локтем по подбородку, зуб вылетел… Я решил, что никак нельзя пропустить такой случай — вырастить зубы, которыми можно будет перекусывать гвозди.

И в одну из ночей, в тот самый час, когда мать уже ушла на работу, а отец еще не возвратился с работы, я отправился на пустырь закапывать свой зуб.

Место я заметил заранее — возле старого сарая. Я выкопал ножом ямку, уложил в нее зуб, засыпал землей и проговорил три раза: «Растите, зубы, здоровыми и острыми» — ив этот момент услышал голоса, скрип телеги…

Я немедленно юркнул в сарай и замер, стараясь дышать пореже.

Прямо к сараю подъехала телега. Люди разговаривали тихо, но я услыхал голос отца. Тут я испугался еще больше. Я знал, что мне сильно попадет, если он увидит, что я ночью торчу на пустыре из-за какого-то зуба.

Они работали долго. Взошла луна, и я сквозь щель в стене разглядел солдат, вырытые глубокие ямы и ящики, которые они зарывали в землю. В ящиках были винтовки. Когда они кончили работать, отец сказал:

— Спасибо вам, товарищи солдаты, за помощь рабочему классу. Близок тот час, когда мы возьмем эти винтовки в руки и пойдем вместе с вами свергать власть капиталистов и помещиков.

На следующее утро отца арестовали.

Я не знал, что мне делать с моей тайной, она меня жгла, не давала покоя. Я бы, конечно, мог рассказать о зарытых у стен старого сарая винтовках кому-нибудь из верных товарищей отца, но мне было стыдно признаться, что очутился я ночью на пустыре из-за зуба… Мне было стыдно, что я поверил какой-то старухе…

Но теперь, когда я понял, что винтовки, спрятанные отцом, необходимы рабочим для вооруженного восстания против помещиков и буржуев, я преодолел свой стыд и рассказал матросу все…

Не было, наверно, никогда мальчугана за Нарвской заставой, с которым обращались так осторожно, как со мной.

В ту ночь меня вели на пустырь, словно я был стеклянный. За одну руку меня держал матрос, за другую — дядя Вася, командир заводского отряда Красной гвардии, а еще один командир освещал нам дорогу фонариком.

Я привел их к сараю и показал место, где были зарыты ящики с винтовками. Потом приехал заводской грузовик с рабочими; они быстро откопали ямы, погрузили тяжелые ящики в грузовик, и мы поехали на завод. Там роздали винтовки рабочим.

Отряд за отрядом уходил с заводского двора в темноту, один за другим уезжали грузовики, переполненные вооруженными рабочими. Остался последний грузовик. На него погрузили ящик с патронами и пулемет. На этом грузовике должны были ехать матрос и группа красногвардейцев.

Я не стал дожидаться особого приглашения. Я не очень был уверен, что матрос захочет меня взять с собой, и незаметно, в суматохе, прошмыгнул в грузовик и забился под брезент, которым был укрыт ящик с патронами.

— Полный вперед! — услышал я голос матроса.

Через секунду машина так резко рванулась, что я, не успев ухватиться за ящик, полетел к борту. Если б меня не задержали чьи-то сильные руки, я бы, несомненно, вылетел из машины.

— А ты здесь для чего? — строго спросил матрос.

Но я ничего не ответил, я молчал. Машина мчалась по темной улице, на крыльях ее с нацеленными вперед винтовками лежали рабочие, свистел ветер, и мне казалось, что мы не едем, а летим.

— Придется все-таки тебя, браток, ссадить, — сказал через некоторое время матрос.

И тут я понял, что мне больше нельзя молчать.

— Как же можно меня здесь ссаживать! — держась за матроса, чтобы не вылететь, с волнением произнес я. — Я с этого места дороги домой не найду, могу заблудиться…

— Так, так… А с какого же места ты дорогу знаешь?

— От Смольного знаю…

Все рассмеялись, а матрос громче всех.

— Ну и хитер же ты, паренек! Ладно, довезем тебя до Смольного.

Город был погружен в полную тьму, и только Смольный сиял огнями всех своих многочисленных окон. Он был как сказочный замок в эту туманную октябрьскую ночь.

На площадь, лежавшую перед Смольным, со всех сторон из тьмы вливались людские потоки. Отблески костров, яркие лучи прожекторов броневых автомобилей, многочисленные фары грузовиков скользили, переливались, вспыхивали, озаряя суровые, мужественные лица людей и белоснежные колонны Смольного.

— Запомни эту ночь, мальчик! — неожиданно дрогнувшим от волнения голосом произнес матрос и, крепко обняв меня за плечи, спрыгнул с грузовика на землю и скрылся в людском потоке.